Расколы и припевы - Девни Перри

Сыграй. Всего одну ноту.

— Привет, Грэм. — Брэдли появился рядом со мной; его голос был достаточно тихим, чтобы Куинн не услышала.

Он, вероятно, мог бы говорить громче, но не хотел нарушить ее сосредоточенность. Ее руки оставались неподвижными, а спина напряженной, пока она вела свою внутреннюю войну.

— Приятно снова видеть ее здесь, — сказал Брэдли.

Я мгмкнул, хотя и не был согласен с ним. Куинн никогда не вписывалась в это пространство. Она играла на этом пианино бесчисленное количество раз, красиво и без усилий. И ей было безумно скучно. Музыка здесь была не в ее стиле, или, по крайней мере, не подходила. Возможно, она бы отнеслась к этому по-другому, если бы знала, как все развивалось в последнее время.

Не то чтобы она станет задерживаться, чтобы узнать.

— Ты думал о том, что будешь играть? — спросил Брэдли. — Я могу дать тебе список любимых песен Нэн.

— Не думаю, что это было то, что имела в виду Нэн.

— Да, наверное, ты прав. Хотя эта музыка не подходит для похорон.

Эта музыка. То есть музыка Куинн. Она была громкой, и большая часть текста была пропитана намеками, но это была ее музыка. Это была музыка Куинн.

— Миллионы людей во всем мире хотели бы услышать эту музыку на своих похоронах. В том числе и Нэн. — Я оттолкнулся от дверного косяка, не удостоив его больше ни единым взглядом.

Брэдли прошел долгий путь от пастора, которым он когда-то был, но, несмотря на его проповеди о терпимости и непредвзятости, он был слеп, когда дело касалось его дочери. И, черт возьми, этот человек был упрям.

Мои шаги были приглушены ковром, и я был в двадцати футах от Куинн, когда она опустила руки на пианино. Ее плечи сами собой опустились.

— Привет.

Она подняла глаза, и на ее лице отразилась такая мука, словно клавиши пианино были сделаны из иголок. Ее руки соскользнули с клавиш, оказавшись в безопасности на коленях.

— Привет.

Я поднялся на сцену и сел на скамейку рядом с ней, заставив ее подвинуться своим бедром. Она отодвинулась так далеко, что одна нога полностью свесилась с сиденья, и между нами остался заметный дюйм.

Я положил ключи на пюпитр, рядом с парой барабанных палочек, и положил свои пальцы на то место, где только что были ее пальцы.

— Я буду играть на пианино.

— Спасибо, — прошептала она.

— Что ты хочешь сыграть? — спросил я.

— Я думала об «Удивительной грации» или «Какая ты замечательная». Нэн всегда нравились эти две песни.

— Что? — Я разинул рот. — Нет. Какую свою песню ты хочешь сыграть?

— Не думаю, что нам стоит играть что-то из моих песен. Я думаю, это вызовет только проблемы.

— Нэн хотела бы одну из твоих песен.

— Она любила гимны.

— Как насчет «Факела»?

— Я не думаю, что песня о сексе и душевной боли будет хорошо воспринята кем-либо в субботу.

— Кого это волнует? — рявкнул я. — Это не их чертовы похороны.

Она поморщилась.

— Прости. — Блять. Я глубоко вздохнул и смягчил свой тон. — Я думаю, Нэн хотела бы услышать то, что написала ты.

— А я думаю, что она просто хотела, чтобы мы сидели на одной скамье. — Она не ошиблась.

— Что ж, раз уж мы здесь, мы могли бы спеть что-нибудь, что ей нравилось.

— Гимн, который она любила.

— Куинн…

— Грэм, пожалуйста, — она подняла руки, — я просто пытаюсь пережить эту неделю.

А потом она уедет.

Я вступился за нее перед Брэдли без всякой на то причины. Куинн не собиралась никого раздражать, пока была здесь. Она не собиралась давить на своих родителей или вспоминать прошлое. Их раскол останется таким же глубоким, как и прежде.

— Ладно. — Я ударил по первому аккорду «О, благодать» (прим. ред.: О, благодать — это христианский гимн, изданный в 1779 году. Написан английским поэтом и священнослужителем Джоном Ньютоном, создавшим около 250 духовных гимнов), заставив ее подпрыгнуть, когда он эхом разнесся по залу. Грохот на этом не прекратился. Это была, пожалуй, самая гневная и торопливая версия классического гимна, сыгранная в истории.

Черт возьми.

Последняя нота затихла, и ее взгляд был прикован к моим рукам, как и на протяжении всей песни.

Я не хотел этого делать. Я не хотел сидеть здесь с Куинн и играть прощальную песню для женщины, которую мы оба любили. По правде говоря, не имело значения, какую песню мы сыграем. Это будет нелегко.

На этот раз, когда я взял первый аккорд, он был мягким и нежным. Чистый перезвон рояля снял напряжение с моих плеч, и разочарование растаяло.

Голос Куинн присоединился ко мне, поначалу неуверенный. Она закрыла глаза и подняла подбородок, напевая слова, которые выучила давным-давно, когда Руби учила играть нас обоих.

Именно здесь мы проходили наши уроки. Начиная с детского сада и заканчивая пятым классом, мы с Куинн проводили вечера четвергов за этими клавишами вместе с Руби, по очереди играя гаммы и песни, которые разучивали отдельно всю неделю.

Руби хотела делать это в тишине святилища, а не учить нас у себя дома, и ей нравилась акустика этого места. Поэтому мы играли и пели. Уроки и тренировки никогда не казались тяжелой работой ни для Куинн, ни для меня.

И вот однажды Куинн начала писать свои собственные песни. Она играла их для меня, когда ее матери не было в комнате, стесняясь, что они звучат иначе, быстрее и громче, чем музыка, которую предпочитала Руби.

Каждая песня, которую она писала, очаровывала меня, как и сама девушка.

Голос Куинн становился увереннее с каждым аккордом припева. Ее пение было волшебным, плавным и проникновенным, с легкой хрипотцой, когда она давала волю эмоциям. Это поглощало ее. Чувствовала ли она меня рядом с собой, когда пела?

Куинн Монтгомери всегда была предназначена для величия. Это было в ее душе и проявлялось в ее музыке. Музыка Куинн была огромным, живым, неукротимым зверем, которого она выпустила на волю. Но особенно ярко она сияла, когда пела.

Так почему же она не пела для «Хаш Нот»? Этот вопрос беспокоил меня с самого первого альбома и продолжал мучить до сих пор. Она устроилась за барабанами и, казалось, была довольна своим местом. Это был ее выбор? Знали ли ее коллеги по группе, какой пустой тратой времени было то, что она сидела сзади?

Я позволил мышечной памяти взять верх, когда мы