Расколы и припевы - Девни Перри

взяло верх. Мне нужно было посмеяться, а напряжение между мной и Грэмом было почти невыносимым, поэтому я разблокировала телефон и перешла на голосовую почту, нажав «Воспроизвести».

Куинн, Куинн, Куинн.

Куинн, Куинн, Куинн.

Я на Гааааваааааях.

На улице тепло, на пляже жарко.

Но не так жарко, как я. Эй!

Куинн, Куинн, Куинн.

Куинн, Куинн, Куинн.

Куинн Монтгомери.

Я принимаю неверные решения. Перезвони мне.

Потом сможешь прочитать мне лекцию. Эй!

— «Джингл Белз». — Этот ублюдок знал, что это застрянет у меня в голове на весь остаток дня.

Я хихикнула.

— Он оставляет такие сообщения, чтобы подбодрить меня.

Грэм что-то проворчал, не впечатленный.

Почему он все еще сидит здесь? Очевидно, что это было неудобно для него — для нас обоих. Так почему бы ему не уйти?

Казалось, ему не нравилось, когда я говорила, так что, возможно, если я продолжу говорить, это оттолкнет его, и он сможет ненавидеть меня где-нибудь в другом месте.

— Однажды, когда я болела гриппом и была уверена, что умираю, Никсон оставил мне двухминутное голосовое сообщение, на манер «Тихой ночи». — Оно до сих пор сохранено у меня в телефоне. — Он всегда выбирает рождественские гимны для своих песен.

— Вам с Нэн нравились рождественские песни, — тихо сказал Грэм, его пальцы скользили по клавишам пианино.

— Да. — Нэн понравились бы послания Никсона. Как и я, она проголосовала бы за любого политика, который выступал бы за то, чтобы рождественские гимны исполнялись круглый год.

— А Никсон, — Грэм с трудом сглотнул, произнеся это имя, — пишет песни для вашей группы? Потому что это было…

— Ужасно? — Я рассмеялась. — Нет. Иногда он вставляет пару строк, но в основном тексты пишет Джонас. Мы с Никсом пишем музыку.

Грэм смотрел прямо перед собой, его тело расслабилось после напряженной позы. Его пальцы продолжали бегать по клавишам. Вверх и вниз. Влево и вправо.

У него были великолепные руки. У него были длинные пальцы и широкие ладони. Эти руки, мужские руки, могли бы свести с ума любую женщину. Если бы он обводил пальцем мою кожу, а не ключи, я бы…

Тьфу. Не ходи туда. Открывать мысленную дверь к Грэму или заниматься с ним сексом будет крайне безрассудно.

— Ты по-прежнему играешь по воскресеньям? — спросила я, чтобы отвлечься от этих мыслей.

— Два раза в месяц.

Нэн поставила перед собой задачу держать меня в курсе жизни каждого человека здесь, в Бозмене. Она регулярно сообщала мне последние новости об Уокере, поскольку я общалась со своим братом только раз в три-четыре месяца. Она старалась, чтобы я знала, как дела у Бруклин, поскольку мы с сестрой редко общались. Нэн рассказывала мне о маме, папе и каждом из своих правнуков.

Но единственным человеком, о котором Нэн редко говорила, был Грэм.

Она рассказала мне о его сыне, и я думаю, что в тот день по телефону она, должно быть, почувствовала, как у меня разрывается сердце. Последующие новости были чисто случайными, например, когда она рассказала мне, как Уокер и Грэм вместе открыли бизнес. Нэн так гордилась ими обоими.

Неужели Грэм закрывал глаза на мою жизнь, как я на его?

Было странно не знать его. Было тяжело осознавать, что Грэм теперь чужой.

Девять лет — долгий срок, чтобы забыть кого-то, за исключением того, что я на самом деле не забыла Грэма. Я помнила каждое слово из нашей ссоры. Я помнила, как это сокрушило меня, когда он встал на сторону моего отца. Я вспомнила опустошение на его лице, когда он высадил меня в аэропорту и я ушла.

Мне пришлось уйти.

В восемнадцать лет я без тени сомнения знала, что если не уеду из Бозмена, то останусь здесь навсегда. Останусь задыхаться и быть несчастной. Часть моей души умерла бы здесь, в этой самой комнате, рядом с Грэмом и улыбающейся семьей.

Я отказывалась извиняться за то, что преследовала свои мечты.

То, как я ушла, как я порвала с нами, было неправильно, но мне пришлось уйти.

— Как вы познакомились? — вопрос Грэма застал меня врасплох, и я перевела взгляд на его профиль.

У него был такой прямой нос и длинные черные ресницы. Сколько раз я проводила кончиком пальца по этому носу? Сколько раз я проводила подушечкой большого пальца по этим ресницам? Борода на его лице сильно изменила его внешность, но многие черты остались прежними. Золотистые глаза Грэма смотрели в мою сторону, напомнив мне, что он задал вопрос.

— С Никсоном и Джонасом? Мы познакомились в баре. — Я понизила голос, не стыдясь этой истории, но зная, что это не то место, где она должна получить широкую огласку. Потому что бары были неподходящим местом для дочери пастора. — Колледж оказался… не таким, как я ожидала.

Мне предложили стипендию на музыкальную программу в Вашингтонском университете. Мой школьный преподаватель по оркестру, тот самый, который подарил мне мою первую пару барабанных палочек, сам ходил туда, и это казалось ему таким захватывающим. Колледж должен был стать моим приключением.

Но через месяц после поступления на первый курс я поняла, что университет — это не тот путь, который мне нужен. На музыкальном факультете было всего два профильных предмета. Остальные — математика, биология и английский. Я ненавидела каждый момент, что отражалось на моих оценках.

Поэтому я отчислилась. Я лишилась стипендии и переехала из кампуса.

Это было лучшее решение в моей жизни.

— Я переехала из общежития в убогонькую квартирку. Моими соседками были две второкурсницы, с которыми я познакомилась на уроках музыки. Другая девушка, которая должна была жить с ними, решила уехать из Сиэтла, так как у нее не хватало денег на аренду. Я переехала в свободную комнату и нашла работу официантки в баре в трех кварталах оттуда. Джонас уже работал там. Никс начала работать через месяц после меня.

Мы трое были единственными сотрудниками в баре моложе двадцати одного года. Мы не могли смешивать напитки и работать за стойкой, поэтому обслуживали столики, пока другие сотрудники расслаблялись за коктейлями, мы зависали у сцены.

— Бар был известен своей музыкой. По вечерам в пятницу и субботу владельцы платили за то, чтобы приглашать группу, но по четвергам был вечер открытых микрофонов. Джонас много пел. В основном каверы. Он собирал толпы больше, чем платные группы, и владельцам это нравилось, потому что он был бесплатным развлечением.

Я никогда не забуду те вечера, когда я работала и слушала, как поет Джонас. У него был ровный голос, но он мог звучать хрипло