Ненавистники любви - Кэтрин Сентер

— Как в фильме «Эта прекрасная жизнь»?

— Именно, — сказал Хатч, будто бы не каждый знает эту отсылку. — Он из приюта, — добавил он потом.

— Ты его спас и назвал в честь Джимми Стюарта?

Хатч сменил положение, чтобы было удобнее.

— Он был в щенячьей фабрике, даже имени не имел. Там провели рейд и вывезли шестьдесят семь собак. Ему было два года, и он ни разу не выходил на улицу. Всю жизнь провёл в клетке.

— Боже, — прошептала я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Его никто не хотел забирать, — продолжал Хатч, — потому что он был слишком большой, с кожным заболеванием, которое выглядело как проказа. И ещё он не был социализирован и боялся людей. А для такой большой собаки это всегда проблема.

— Но сейчас он выглядит отлично, — сказала я. — Хоть на выставку отправляй!

— Его собирались усыпить. Считали безнадёжным.

— А ты не согласился?

— Просто почувствовал, что должен его забрать, — ответил Хатч. — А с собаками я хорошо лажу.

— Знаешь, даже когда он бежал на меня, несмотря на свои размеры, он не казался страшным. Момент был пугающим, да. Но сама собака… выглядела счастливой.

— Думаю, теперь он действительно счастлив, — сказал Хатч. — Лапы зажили, хоть шрамы остались. Шерсть отросла. Сердечные глисты были не сильными — уже пролечены. И, честно говоря, социализировать его оказалось не так уж и сложно. Думаю, всё это время он просто ждал, чтобы его кто-нибудь полюбил.

И снова — надо признать, Хатч оказался неожиданно разговорчивым для человека, который якобы «не любит говорить».

Уверена ли я, что это тот самый Хатч? Уверен ли Коул?

Этот разговор изменял моё восприятие собственной неловкой ситуации прямо на глазах. Этот красавец с бархатными ушами провёл два года в одиночестве, в клетке. Ни разу не выходил на улицу. Его никто не гладил. Не угощал лакомством. Он даже не играл.

И по сравнению с этим моё сегодняшнее унижение — сущая ерунда.

— Когда я только забрал его из приюта, — сказал Хатч, — он никогда не видел травы. Боялся её. Наступал лапой, а потом сразу пятился обратно на тротуар.

— А сейчас он всё ещё боится?

— Нет. Сейчас он в ней валяется и кувыркается. Понадобилось просто время. И немного терапии через привыкание.

Терапия через привыкание. Вот уж тема сегодняшнего дня.

Я смотрела, как Джордж Бейли чешет ухо лапой.

— Значит, теперь он живёт припеваючи, — сказала я.

— Именно. Гуляет в парке, греется на солнце, ест как король. А ещё я почему-то позволяю ему спать со мной в кровати. Или, точнее сказать, он позволяет мне спать с ним.

— Это самая счастливая концовка, которую я когда-либо слышала.

— Единственное, с чем я не справился, — это его страх перед грозой.

Джордж Бейли перевернулся на бок.

— Он боится грома? — спросила я.

— Это называется бронтофобия, — сказал Хатч. — У собак часто встречается.

Сама недавно получила парочку диагнозов, так что я понимала.

— Бедняга, — сочувственно сказала я.

— Да, — отозвался Хатч. — Дождь ему нипочём. Но гром… что-то в этом грохоте. Начинает дрожать, тяжело дышать, и лезет на меня.

— Это помогает?

— Не особо.

— А лекарства нет?

— Есть, собачий аналог «Ксанакса». Но он не может его принимать.

— Не может? Или не хочет?

— И то, и другое. В первый раз, когда я дал таблетку, его вырвало. Потом я пытался снова, вдруг это был случай, но он отказывается.

— Отказывается?

— Прячу в лакомство — выплёвывает. Прячу в еду — тарелка вылизана до блеска, а таблетка лежит посередине, нетронутая. Есть специальные шприцы для таблеток, но он не даёт мне к нему подойти с этим.

— Ух ты.

— Да. Заставить датского дога сделать что-то против воли почти невозможно.

— Значит, он просто паникует, пока не закончится гром? Ты ничего не можешь с этим сделать?

— Я делаю многое. Это не помогает, но я всё равно делаю. Напеваю. Глажу. Надеваю на него жилетку, которая якобы должна успокаивать. В основном просто часами объясняю, что гром ему не навредит. Но он мне не верит.

— Ему с тобой повезло, — сказала я.

— А мне повезло с ним, — ответил Хатч.

— Может, тогда у вас ничья.

ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ ЧАСОВ спустя, когда Хатч наконец вытащил последнюю занозу и промазал все ссадины антисептиком, Девочки закончили плавать и подошли, чтобы поиздеваться над ним, собравшись полукругом вокруг моей задранной задницы, как будто разглядывали произведение искусства.

— Неплохое начало свидания, — заметила Надин.

— Это не свидание, — поправила её Бенита. — Это медицинская чрезвычайная ситуация.

— Ну скажите, какие они милые! — воскликнула Джинджер, обращаясь к Девочкам.

Со всех сторон раздались умилённые охи и ахи.

— Это больше слов, чем я слышала от Хатча за всё то время, что его знаю, — сказала Бенита.

— И о чём вы тут болтали? — поинтересовалась Надин.

Я обернулась и увидела, что Хатч уже закончил. Теперь он убирал аптечку.

Мне вдруг захотелось заступиться за него:

— Он извинялся за Джорджа Бейли, — сказала я, как раз в тот момент, когда рядом появилась Рю — теперь уже в накидке после купания и в широкой соломенной шляпе.

— Она выживет? — спросила Рю.

Сомнительно.

— Скорее всего, — ответил Хатч.

— Отлично, — сказала Рю. — Потому что ей ещё нужно пройти урок плавания.

Чёрт. Попалась.

— Она… она сюда за этим пришла? — уточнил Хатч.

Мне хотелось сказать «нет», но, конечно, ответ был «да». И Рю это знала.

Вот что значит врать — всегда рискуешь.

— Она не умеет плавать, — сообщила Хатч Рю. — Представляешь? В отпуск поехала в Кис, а купальник последний раз надевала в средней школе.

Боже. Я же ей это сама рассказывала. Почему я вообще это рассказала?

В этот момент Бенита подняла с пола моё полотенце и заколку с гибискусом и подошла ко мне. Она положила заколку на стол, а полотенце набросила мне на плечи. Оно оказалось больше, чем я помнила, и я с такой благодарностью в него укуталась — ровно в тот момент, когда Рю, весело выдавая все мои тайны, сказала Хатчу:

— Ей нужно научиться плавать до понедельника. Ты не мог бы дать ей пару частных уроков?

Как у неё получилось сделать так, что «частные уроки» зазвучали как нечто из взрослого кино?

— Я довольно занят, — сказал Хатч, бросив в мою сторону взгляд.

И тут Джордж Бейли подошёл ко мне и прижался, словно швартовался к пирсу. Я погладила его по голове.

Может, вся эта история с занозами в заднице — это своего рода благословение? Может, она поможет мне справиться с фобией купальников. В конце концов, этот человек уже видел больше моего тела, чем я