Год моего рабства - Лика Семенова

здесь. Но я больше не задавала вопросов. Лишь с особой жадностью следила, как часто Пальмира сверяется с навигатором. Часто. Очень часто. На каждой развилке, на каждом повороте, у каждой лестницы. Как же я раньше этого не заметила? Теперь этот незначительный жест приобретал зловещий, фатальный смысл. Я даже стала считать. Поначалу загибала пальцы. На одной руке, на второй. Но пальцы быстро закончились…

Я насчитала тридцать семь. Тридцать семь сверок… Я была так напряжена, так сосредоточена, не сразу поняла, что пространство залило ярким солнечным светом, и от фигуры Пальмиры растянулась длинная подрагивающая тень.

Я остановилась, как вкопанная, не веря собственным глазам. Даже сердце зашлось. За широкими стеклянными дверями виднелся сад. Самый настоящий. Сочная глянцевая зелень, теплый свет. До ушей доносился заглушенный преградой птичий гвалт, но пронзительные переливчатые пересвисты невозможно было ни с чем перепутать. Особенно тоненькие звонкие трели сапфировой камышовки с Кадора. Я обожала эту маленькую юркую птичку. В оранжереях они жили во влажной парниковой зоне небольшой стайкой в двенадцать особей. Гнездились в растительности, окружающей искусственный водоем. Их перышки горели в солнечных лучах, как ограненные сапфиры.

Я на несколько мгновений потерялась в пространстве. Смотрела через толстое стекло, испытывая острое желание войти. И вот уже стояла, уткнувшись в прозрачную створу носом. Различала огромные, жесткие листья фалезий, шишечки ядовитого ракана, уже пустившего ярко-красные усы, пожухлые отцветшие шары амолы, похожие теперь на мотки грязно-желтых ниток. Бамелия стеклянная щетинилась полупрозрачными зонтиками; ершились упругие форсийские папоротники с закрученными кончиками, толстые, щедро напитанные влагой… Я знала каждое растение. Грунты, подкормки, световой режим, периоды покоя, соседство и температура. Много, много важных мелочей. Знала все, что нужно знать. Порой, даже больше оранжерейного бригадира. Знала, потому что хотела знать, потому что любила то, чем занималась. Порой за работой не существовало времени, а в груди селилось теплое умиротворение.

Я готова была стоять здесь целую вечность. Смотреть и слушать. Посреди страха и серости этот сад казался настоящим чудом.

— Мирая!

Я даже подскочила, услышав голос Пальмиры. Такой лишний здесь… Казалось, она уже неоднократно окликала, но я ничего не замечала, погруженная в сиюминутное состояние почти абсолютного счастья. Имперка не выдержала, подошла, нервно одернула мою сорочку:

— Чего ты здесь прилипла?

Я заглянула в ее серые глаза:

— Давай, постоим. Совсем чуть-чуть. Очень прошу.

На красивом лице Пальмиры отразилось недоумение:

— Зачем? Ты никогда не видела оранжерею?

Я тронула стекло кончиками пальцев, «касаясь» огромного темно-зеленого листа:

— Это фалезия обыкновенная. Видишь, проступили желтые прожилки? Ее залили. Если не просушить грунт в течение нескольких дней, растение погибнет. А амолу в искусственных условиях всегда надо избавлять от старых коконов, иначе молодые измельчают, а цветы утратят аромат. А вот ракану здесь очень хорошо — видишь, какие яркие усы.

Я всматривалась, всматривалась, даже задержала дыхание, заметив в глубине оранжереи тяжелые розовые гроздья цветов эулении круглолистой. Сердце пропустило удар — настоящее чудо. Самый прекрасный цветок во вселенной — он мерцает звездной пылью, когда его касаются, будто оживает. Даже отсюда, издалека, я ясно видела, что растение вошло в активную стадию цветения. Совсем скоро оно вытолкнет яд в листья и сбросит их. И начнет увядать. Эуления редко цветет. В оранжереях я видела эту необыкновенную красоту своими глазами лишь дважды. И в последний раз жизнь цветов равнодушно прервали, срезав гроздья всего лишь по чьей-то прихоти. Это было ужасно. Я так умоляла пожалеть цветы, что едва не устроила скандал. Меня тогда оштрафовали и на две недели отстранили от работы.

Я, вдруг, заметила, что Пальмира молчала. Смотрела на меня и едва заметно улыбалась. Сейчас у нее был совсем другой взгляд: спокойный и какой-то теплый. И все ее лицо смягчилось, потеплело.

— Откуда ты все это знаешь?

Я опустила голову, снова посмотрела за стекло:

— Это была моя работа. Любимая работа…

Пальмира лишь кивнула:

— Понимаю… Мой отец когда-то работал в оранжереях. А в доме… чего только не было. Это не работа — образ жизни.

Я вновь посмотрела на нее:

— А кто здесь ухаживает за садом? Рабы?

Она пожала плечами:

— Я никогда не задавалась этим вопросом. Разве это имеет значение?

Я снова отвела взгляд: наверное, нет. Меня не для того заманили сюда, чтобы позволить копаться в саду.

Пальмира мягко коснулась моего плеча:

— Нужно идти. Слышишь?

Я обреченно кивнула, жадно высматривая розовые гроздья, будто хотела насмотреться впрок:

— Пойдем.

Я больше не считала, сколько раз Пальмира сверялась с навигатором — это было бессмысленно. Просто видела, что она делает это снова и снова, снова и снова. Бесконечно.

Я не узнала дверь «своего» тотуса — все они были одинаковы. Но, войдя, Пальмира сделала несколько торопливых шагов и встала, как вкопанная. Мне даже показалось, что ее пробрала едва заметная дрожь. Она сгорбилась и опустила голову:

— Господин Элар…

Имперец окинул ее напряженным взглядом, пристально посмотрел на меня, снова на Пальмиру:

— Так откуда ты ведешь эту рабыню?

Странный вопрос. Но еще больше меня смутил тон, которым он был задан. От этих интонаций в груди сжался тугой ком. Я каким-то звериным чутьем чувствовала опасность.

Глава 15

Пальмира молчала. Лишь низко склонила голову, будто признавала какую-то великую вину. Я замечала, как она была напряжена. Как задеревенела спина, как ступни в мягких рабских туфлях с усилием прижались друг к другу, как напряглись икры. Я готова была поклясться, что Пальмира едва-едва заметно дрожит. Внутри завязалось что-то вроде жалости. Недавние мысли показались опрометчивыми, резкими. Может, не так она и плоха…

Элар сделал пару неспешных шагов, цокая каблуками по камню. Этот резкий звук оглушал, разносился в гулком тотусе. Я отвыкла от звука шагов. Нормальных обычных шагов. Теперь они казались аномальными, инородными. Имперец подошел еще ближе, остановился перед Пальмирой. Какое-то время смотрел на нее, потом поддел пальцем подбородок. Вынуждая поднять голову:

— Так откуда… ты ведешь эту рабыню, Пальмира?

Этот вкрадчивый тон заставил меня похолодеть. Было в интонациях что-то знакомое, едва заметное, как крошечный, но значимый маркер. Что-то, что вынуждало стискивать зубы. Что-то, что я не могла идентифицировать. Я не видела лица Пальмиры, но имела возможность отчетливо рассмотреть лицо Элара. Скорее всего, мне тоже следовало опустить голову, сжаться, стать незаметнее, но я рассматривала. Сейчас он казался моложе, чем тогда, на тех отвратительных смотринах. Стройнее, выше… опаснее. Не точеный красавец, но и не урод. Не было никакого сомнения, что передо мной полукровка. Как я не заметила этого в прошлый раз?.. Сколько именно в нем