Развод. Вернитесь, любимые - Алия Корхан

— Что здесь происходит? — прозвучал его вопрос, тихий, но в нем чувствовалась стальная хватка.

— Его нужно было усмирить! — пролепетала она, избегая смотреть в глаза.

— Дядя Акын, она кричала на меня! — всхлипнул Арслан, крепче обнимая его за шею. Его маленькое тельце содрогалось от пережитого страха.

Глаза Акына сузились. Он медленно повернулся к Диларе, и в его взгляде читалось разочарование, словно удар хлыстом.

— Убирайся из моего дома!

— Акын, не забывай, что я твоя жена! — зашептала она, сквозь слезы. — Что ты скажешь моему отцу?!

— Отправляйся вместе с моей матерью в Трабзон! — процедил он сквозь зубы.

Дилара, сломленная его словами, отвернулась и убежала прочь, словно тень, растворяющаяся в темноте.

— Мне нравится тетя Аня! Когда я вырасту, то женюсь на ней! — прозвучала клятва от Арслана.

— Не получится, мой Паша. Она подарена мне Аллахом. И ты обязательно встретишь свою Луну, что украдет у тебя способность дышать в ее присутствии. — Я встречаюсь с пронзительными глазами Акына. Он смотрит с голодом и что-то… в его глазах напоминающее надежду.

Глава 16

Аня

В каждой складке шелка, в каждом шорохе платья — предчувствие несвободы. Глаза, единственные предатели, выдают бурю, бушующую внутри.

Этот никах с Акыном станет для меня погибелью…

Вокруг — хоровод лиц, чужих и посторонних, читающих благословения, словно заклинания. Голоса их кажутся далекими, приглушенными, как будто я слышу их сквозь толщу воды.

Слова муллы — приговор, скрепляющий мою судьбу с Акыном. Мужчиной, что я совсем не знаю. Он ведь стал другим за наше расставание. Его руки, станут моими узами, моими кандалами.

— Согласна ли ты? — вопрос, повисший в густом воздухе. Мой голос застревает в горле, как ком земли, но я знаю, что должна ответить.

Я должна убедить Акына мне доверять! Убедить, что я смирилась со своей судьбой! Что покорилась ему.

Стану его тенью, его эхом, растворюсь в нем, чтобы он перестал видеть во мне хищницу, готовую в любую секунду вцепиться в его горло.

И как только он не будет ждать от меня подвоха — заберу дочь и улечу прочь!

Но сейчас под звон свадебных барабанов, под ликование народа Сарачоглу, умирает маленькая девочка, мечтавшая о любви и счастье. Родилась ли жена? Нет! Только узница.

К нам выходит мать Акына. В ее руках драгоценности. Она должна сказать слова благословения на глаза у всей деревни. Мое сердце забилось сильнее в груди. Какое-то плохое предчувствие. Я с трудом сглатываю ком в горле, когда она тянется, чтобы надеть на мою талию золотой пояс. На шею — ожерелье.

Каждая драгоценность, словно капля застывшего солнца, опаляет кожу. Золото холодит, как дыхание смерти.

Самида Ханым прожигает меня ненавистным взглядом. В нем обещание, что жизнь моя обернется Джаханнам.

Голос этой женщины звенит погребальным колоколом, эхом разносящимся по моей душе. Каждое слово — удар хлыста, оставляющий рубцы на сердце.

Деревня ликует, не подозревая, какая буря бушует внутри меня. Они видят лишь блеск золота, сияние драгоценностей, не замечая зловещей тени, сгущающейся над моей головой.

Я выпрямляю спину, смотрю Самиде Ханым прямо в глаза. Пусть видит, что я не сломлена. Пусть знает, что я буду бороться за свою жизнь и жизнь своей малышки, за своё счастье, даже если весь мир ополчится против меня.

Моя дочка подбежала к нам. Она с восторгом смотрит на мой наряд, тянет ко мне ручки и шепчет:

— Ты самая красивая, мамочка!

Ее маленькие пальчики прикасаются к шелку.

Я прижала дочку к себе, чувствуя, как бьется ее маленькое сердечко в унисон с моим.

— А я буду такой же красивой, когда вырасту? — от ее вопроса у меня дрогнуло сердце.

Акын подхватил дочь на руки, забирая ее у меня. Он с легкостью удерживал малышку в ее пышном мармеладном платье.

— Когда ты вырастешь, ты будешь не просто красивой, ты будешь сиять, как самая яркая звезда на ночном небе.

Акын нежно поцеловал дочь в макушку, и она звонко рассмеялась, словно рассыпала горсть жемчуга.

— Красота, дочка, — это не только шелк и платья, это уверенность, доброта и умение видеть прекрасное в каждой мелочи.

Даша закивала головкой и слушала каждое мое слово.

— А теперь у меня появился папа? — прошептала она, касаясь моей щеки своей ладошкой, мягкой, как лепесток розы. — Дядя Акын — теперь мой папа?

Мой мир, казалось, дал трещину, рассыпался на миллиарды осколков, каждый из которых больно резал изнутри.

Я застываю в полном ужасе. Перевожу взгляд с Даши на Акына и не могу вымолвить ни слова. В глазах Акына, плескался шторм чувств, который грозил вот-вот вырваться наружу.

Улица Сарачоглу, словно наполнилась тягучей смолой молчания, каждый вдох казался невыносимо громким. Даша ждала, её наивные глаза впитывали каждую нашу эмоцию, как губка.

— Да, я твой папа, Дашенька! Клянусь перед Кораном, что буду оберегать тебя и твою маму, как самое ценное, что есть у меня!

Я вцепилась пальцами в рядом стоящий стол, чтобы устоять на ногах.

Вечерело. Солнце, словно спелый апельсин, медленно погружалось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые тона.

Вся деревня разошлась по своим домам.

Свекровь вместе с Диларой собирали вещи, ведь машина была у ворот, чтобы их отправить в Трабзон.

Я присматривала за Дашенькой и Арсланом. Катала их на качелях, что были построены у дома Сарачоглу.

Мрачное предчувствие сгустилось в воздухе, как предгрозовая туча. Голоса подружившихся детей вдруг ушли на второй план. Их звонкий смех растворился в толще воды.

Новые ворота, словно челюсти стального зверя, бесцеремонно распахнулись, пропуская в святая святых особняка фигуру, исполненную властью.

Перед нами возник мужчина, будто высеченный из темного мрамора. Костюм на нем сидел безупречно, скрывая под пеленой дорогой ткани стальную волю этого человека. Лицо, изборожденное сетью морщин, было картой прожитых лет, где каждая складка хранила тайну, каждую линию — след принятого решения. В глазах, глубоких и темных, мерцал ум, острый как лезвие кинжала. Отец Акына.

— Где все? Семья? Встречайте главу семьи! — грозный рёв разошелся по всему особняку.

Каждый его шаг, выверенный и уверенный, отдавался гулким эхом в тишине особняка. Он двигался словно хищник, осматривающий свои владения.

Каждая клетка моего тела кричала об опасности, о предстоящем столкновении. Слова бессильно застревали в горле, а сердце бешено колотилось, отсчитывая секунды до неминуемого взрыва.

Я схватила детей и попросила Фатму отвести их в комнату.

Все повыходили из своих пещер. Свекровь несла свой багаж, вместе с Диларой.

— Что здесь происходит? — хмурится