Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак

— А… как будешь спать ты?

Пауза. А затем он отвечает с легким вызовом:

— Под своим плащом.

Дрожащими пальцами я беру его. Он пахнет дымом, хвоей и самим Зевейром. Завернувшись в него, как в теплый кокон, я пытаюсь уснуть. Честное слово.

Но я лежу, прислушиваясь. Жду.

Прошлой ночью я спала в его объятиях, но лишь потому, что едва не замерзла и почти не соображала. Сегодня все кажется куда опаснее.

В какой-то момент до меня доносится шипение — снег гасит угли костра. Я догадываюсь, что он подошел к нашему импровизированному ложу только по тихому звуку расшнуровывания сапог — его шаги всегда бесшумны. Дыхание ровное, он приподнимает край плаща и ложится рядом.

Так близко. Приливы, утопите меня. Обязательно ли прижиматься так плотно? Наверное, иначе мы оба не поместимся под плащом, но неужели нужно…

— Знаешь, весь смысл моего дежурства теряется, если ты на самом деле не спишь, — рокочет он с явным весельем в голосе.

Я распахиваю глаза. Его серый взгляд встречает меня в темноте.

— Это неправильно, — шепчу я. — Что подумает твой брат… когда узнает, что мы… спали вместе. Я не имею в виду…

— Если ты думаешь, что «спать вместе» выглядит именно так, то у тебя об этом очень превратное представление.

Дыхание перехватывает.

Он замолкает. Затем тяжело и устало вздыхает.

— Это было… неуместно. — Когда я не отвечаю, его голос смягчается. — Никто не узнает. Чем ближе к Арбинжу, тем теплее. Нам не придется долго спать так. Это просто ради выживания, Майя. Не более того.

Просто ради выживания.

Так почему же мое сердце колотится так, будто за мной кто-то гонится?

Проходит много времени, прежде чем ко мне наконец приходит сон.

Глава 10



Мы в пути уже много дней. Зевейр держит слово и не касается меня, если не считать каждой ночи, когда я сплю в его объятиях. Мы об этом не говорим. Как он и сказал, это лишь необходимость для выживания в морозном краю, не более того. Я стараюсь не зацикливаться.

Днем мы обычно путешествуем молча.

Но как только Зевейр открывает рот, мне стоит огромных усилий не придушить его. Более невыносимого мужчины я не встречала. Кажется, каждое его замечание предназначено для того, чтобы вывести меня из себя.

— Сколько еще до границы Тундрейна? — спрашиваю я, и мое дыхание превращается в пар в ледяном воздухе. Беспощадный холод умудряется просочиться даже сквозь чужие перчатки. Я сжимаю челюсти, чтобы зубы не стучали. Раздражает, что мороз, похоже, совсем не беспокоит Зевейра. Должно быть, он привык к суровому климату за все те годы, что провел в наших землях, убивая мой народ.

— Еще как минимум две недели. — Он оглядывается, на его полных губах играет ухмылка. — Уже устала? Не знал, что уроженцы Тундрейна такие неженки.

Я фыркаю и закатываю глаза.

— Я встречала трупы, которые оскорбляли изящнее тебя.

— Часто встречаешь трупы?

— Вообще-то да. Это жестоко. С границы их привозят горами. Обычно обугленных молниями до костей.

Его челюсть сжимается так сильно, что на секунду я искренне надеюсь услышать треск зубов.

И вот так мы снова возвращаемся к молчанию.



Под ногами хрустит иней, пока я собираю сухие сосновые ветки для костра, а Зевейр охотится. В основном мы питаемся зайцами-беляками, хотя однажды он поймал крупного песца.

Каждую ночь он осматривает периметр и тщательно уничтожает все следы наших стоянок. Иногда мы возвращаемся назад и выбираем другой маршрут, чтобы запутать возможных преследователей. Я удивлена, что нам больше не встретились Повстанцы — полностью скрыть следы на снегу невозможно. Может, их отпугнули горы тел, которые Темный Командор оставил им на память.

Несмотря на неприязнь к нему, во мне невольно появляется робкое чувство уважения. Пусть он самодовольное, заносчивое чудовище, но пока справляется с тем, чтобы сохранить мне жизнь.

Разумеется, он может освежевать зайца за считаные секунды. Разумеется, он точно знает направление, ориентируясь по солнцу.

Ненавижу быть настолько зависимой от него.

Почему он не мог оказаться просто идиотом с симпатичным лицом?

К тому времени как Зевейр возвращается с крупным зайцем-беляком, костер уже весело потрескивает. Капюшон падает с его головы, и я жалею, что замечаю небрежный беспорядок темных волос, тень многодневной щетины на волевой челюсти, пляшущие на высоких скулах блики огня. Мой взгляд опускается к его полным губам, сейчас изогнутым в недовольной гримасе…

Я заставляю себя отвернуться.

Красив он или нет, он — убийца.

Он свежует зайца в полном молчании, что меня вполне устраивает. Когда мясо готово, он насаживает его на длинную тонкую ветку и вращает над самодельным вертелом, пока кожа не начинает шкварчать. Он даже не смотрит на меня, когда протягивает мою порцию. Что ж, и это меня устраивает.

Мы едим в уже ставшей привычной тишине.

Пока он ее не нарушает.

— Считаешь мои молнии жестокостью? — спрашивает Зевейр голосом, покрытым инеем. — Тебе стоит увидеть, на что способны маги воды, — его тон становится низким и острым, как бритва. — Я вытаскивал с поля боя людей, чьи легкие были пробиты ледяными копьями — зазубренными, неровными осколками. Они захлебывались собственной кровью, пока мы пытались сломать им ребра, чтобы вытащить их. Видел солдат, на чьи головы силой натягивали водяные пузыри. Они раздирали лица в кровь, пытаясь выбраться, прежде чем захлебывались. — Он прищуривается. — Но что еще хуже? Вода, которую заливают через нос, рот, глаза, пока она не заполнит все тело. А потом ее превращают в лед. Знаешь, как это выглядит, Майя?

Зевейр отворачивается — больше не может на меня смотреть.

— И когдау твоего народа есть целители со светящимися руками и исцеляющим даром, знаешь, что есть у нас? Припарки. Растертые корни. Кора, вымоченная в талом снегу. Все, что дает земля. Мы ведем ту же войну в крови и грязи, пока ваши люди могут просто стирать свои раны.

Пауза.

— Так что не говори мне о жестокости.

Он поднимается, огромная гора холодного гнева. Не говоря ни слова, он направляется к плащу и ложится.

Похоже, сегодня я дежурю первой.



«Так что не говори мне о жестокости».

Его слова крутятся в голове бесконечной петлей. Я смотрю на огонь, все еще пытаясь прийти в себя. Я хочу его ненавидеть. Хочу цепляться за холодную ясность ярости. Но его слова отдаются внутри громом, и я не знаю,