Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак

Ненавижу признавать это, но он прав. Мой народ — не единственный, кто пострадал в этой проклятой приливами войне. Должен настать мир.

Для всех.

Вот почему я здесь.

Почему покинула дом.

Чтобы объединить Тундрейн и Арбинж и покончить с войной.

Тяжело вздохнув, я засыпаю костер снегом и плетусь к импровизированному одеялу, где неподвижно лежит Зевейр. Его каменные серые глаза встречаются с моими — он еще не спит.

Я кусаю губу. Кажется неправильным ложиться рядом и воровать его тепло, особенно после нашей ссоры. Я направляюсь к другому краю, готовясь к ночи с замерзшими конечностями и стучащими зубами, когда его глубокий голос останавливает меня.

— Майя.

Он произносит лишь имя, но это звучит как приказ.

Что-то первобытное вспыхивает в животе. Я подавляю это чувство и подсаживаюсь к нему. Зевейр откидывает край плаща и подставляет руку — так же, как делал каждую ночь с тех пор, как впервые притянул меня к себе. Положить голову на его широкий бицепс кажется пугающе естественным. Уютным… безопасным… когда он накрывает нас тяжелым плащом.

Это необходимость для выживания. Не более.

Зевейр мне не друг. Нельзя забывать об этом, даже в защитном коконе его объятий. Я бросаю быстрый взгляд на его лицо — серые глаза устремлены в пространство над моей головой.

Нет, он не друг.

Но он человек.

И ему больно.

А целитель бессилен перед своим инстинктом — унимать боль.

Мне должно быть все равно. Но я не могу видеть столько горя и ничего не делать. Меня учили залечивать раны, а не отворачиваться от них.

По крайней мере, именно в этом я убеждаю себя, прежде чем заговорить.

— Кого ты потерял? — тихо спрашиваю я, глядя как мерно вздымается его грудь. Смотреть ему в глаза сейчас кажется слишком интимным.

Он не отвечает. Я бы подумала, что он не услышал, но его тело напрягается. Слышал.

Я уже решаю, что ответа не будет, когда он наконец начинает говорить.

— Лучшего друга. — Голос Зевейра хриплый, руки заключены в замок вокруг меня. — Левейнта. Мы выросли вместе. Зев и Лев. — Он издает короткий безрадостный смешок. — Его родители не были магами — простые фермеры. Представь их удивление, когда пятилетний сын вырастил гигантское дерево прямо посреди лачуги. Его привезли во дворец на обучение. С тех пор мы были неразлучны. Он был сильным магом, а все маги обязаны идти в армию. Мы сражались бок о бок в первых битвах, пока меня не перевели в другой отряд. Маги шторма смертоносны на расстоянии, но маги земли полезнее в ближнем бою. Он…

Зевейр тяжело сглатывает, его кадык дергается.

Не знаю, зачем я это делаю, но я нахожу его руку и переплетаю наши пальцы. Его рука вздрагивает, будто он не знает, как реагировать на мою доброту. Но этот маленький жест дает ему силы продолжить.

— Лев… — Зевейр запинается на имени друга. Он зажмуривается, словно удерживая воспоминание. — Это случилось после жестокого сражения. Ваша сторона победила. Мы отступили. Я уже устроился на ночь, обрабатывал раны, когда в палатку вбежал солдат и сказал, что мне нужно срочно идти. В тот миг я понял. Просто знал, что меня ждет.

— Что с ним случилось? — шепчу я, боясь услышать ответ.

— Маг воды. Загнал воду в его тело и заморозил. Он не мог видеть, не мог говорить. Мы жгли вокруг него костры, укрывали одеялами, пытаясь растопить его, но магический лед беспощаден. Он испытывал невообразимые муки, и я ничего не мог сделать. Лев страдал несколько часов, прежде чем умер.

Я тяжело сглатываю.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

Никогда бы не подумала, что разделю столько боли с Темным Командором.

Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю остановиться.

— Моими лучшими друзьями были Сура и Тумас, — тихо произношу я, голос срывается. — Близнецы. Их мать работала на дворцовой кухне. Мы выросли вместе — три тени, вечно попадающие в неприятности. Они звали меня Майя-медвежонок. Потому что в гневе я свирепая.

Сквозь слезы прорывается смех, и он вызывает слабую улыбку на губах Зевейра.

— Однажды мы пробрались в дворцовую прачечную и украли всю одежду. Связали вещи узлами и развесили по перилам, как гирлянды. — Я качаю головой. — Отец был в ярости. Тумас даже сочинил об этом песню. Мы были неразлучны. Сура всегда надеялась, что мы с Тумасом поженимся и станем настоящей семьей.

Моя улыбка медленно гаснет, и хватка Зевейра вокруг меня становится крепче.

— Но они не были магами. А в Тундрейне это означает, что ты расходный материал. Пять лет назад их отправили на границу, несмотря на мои мольбы. Отец не делает исключений. Даже для меня. Особенно для меня. — Голос становится хриплым. — Они писали мне каждую неделю — длинные, глупые письма. Тумас диктовал Суре, потому что я всегда дразнила его за ужасный почерк. Я сохранила каждое письмо. Перечитывала их, когда не могла уснуть.

Я замолкаю, собираясь с духом.

— Произошла большая битва. Одна из худших. Столько раненых, столько убитых. Мы победили — с трудом, но победили. Они вернулись в лагерь. Я знаю это, потому что Сура написала мне письмо. Сказала, что она в безопасности, что они выжили. И что, возможно, через пару недель вернутся домой. Я спала с этим письмом под подушкой. Цеплялась за него, как за обещание. Ее письмо дошло, Зевейр, а она — нет.

Он замирает, не дыша.

— Спустя несколько часов после окончания битвы на них напали. Под покровом ночи. Проклятые приливами трусы, — выплевываю я, щеки мокрые от слез. — Все было сожжено дотла. Ни одного выжившего.

Зевейр сглатывает. Он притягивает меня ближе, пока я не оказываюсь плотно прижата к его твердой груди.

— Мне… мне жаль, — шепчет он. Желваки гуляют на его скулах, дыхание прерывистое.

— Все в порядке. Это не исцелить, — говорю я почти самой себе. — Некоторые раны никогда не закрываются. Сколько ни проводи над ними светящимися руками.

Глава 11



На следующее утро сон покидает меня медленно и томно, словно ленивый отлив. Каждая клеточка моего тела ощущает приятное тепло. Я пытаюсь шевельнуться, но не могу — на ногах и талии лежит тяжелый груз.

Веки вздрагивают, я прищуриваюсь от солнечного света.

И замираю от странного зрелища: Зевейр спит рядом, наши руки и ноги переплетены. Хотя мы ложимся вместе каждую ночь, просыпаюсь я всегда в одиночестве. Он встает первым — вечно ждет меня уже одетый и мрачный.

Но не