Месть. Холодное блюдо любви - Екатерина Мордвинцева

рукоятью из кости дракона (так говорил отец, но я не была уверена — кости дракона стоили целое состояние, а отец был скуповат). Он не был магическим оружием, но он мог резать плоть, а в Бейвуде это было главным.

Нижний этаж замка спал.

Слуги разошлись по своим комнатам. Стража замерла на постах — я видела их тени у ворот и на стенах, но они смотрели наружу, на лес, а не внутрь, на замок. Никто не ждал нападения изнутри. Никто не ждал, что графиня Бейвуд в первую же неделю своего заточения отправится на разведку в запретную башню.

Я усмехнулась своим мыслям.

— Дураки, — прошептала я.

Но дураками были они или я, покажет будущее.

Восточная башня находилась в дальнем конце замка, за кухнями и кладовыми.

Я нашла её по запаху.

Он был странным — не гниль, не плесень, не старость. Что-то сладковатое, приторное, похожее на запах мёда, который начал бродить. И под этой сладостью — что-то металлическое, острое, как запах крови, пролитой на морозе.

Я остановилась перед дверью.

Она была деревянной — толстой, дубовой, окованной железом. На двери висело три замка. Все заперты.

Я провела пальцами по замкам.

— Открывайтесь, — прошептала я.

Обычно моя магия не работала с металлом — только с огнём. Но сегодня, в этой тьме, в этой тишине, в этом странном сладком запахе, что-то изменилось.

Замки щёлкнули.

Все три.

Один за другим.

Я замерла.

— Это не я, — сказала я вслух.

Мой голос прозвучал тонко и испуганно.

— Это не я, — повторила я громче, будто убеждая саму себя.

Но замки уже были открыты. Дверь приоткрылась сама собой, с тихим, жалобным скрипом, похожим на стон.

За дверью была тьма.

Густая, плотная, почти осязаемая. Мой фонарь, который всегда горел ярко, теперь едва мерцал, освещая не больше фута перед моим лицом.

— Не надо, — сказал внутренний голос. Голос разума. Голос того самого дара Файервидов, который всегда знал правду. — Не ходи туда. Ты не готова.

— Я никогда не буду готова, — ответила я.

И шагнула внутрь.

Башня была пустой.

Сначала мне показалось, что я ошиблась — что это просто старая, заброшенная комната, где ничего нет, кроме пыли и паутины.

Но потом я подняла фонарь выше, и свет выхватил из тьмы лестницу.

Круглую, каменную, уходящую вверх и вниз одновременно.

Вверх — к шпилю башни, который терялся во тьме.

Вниз — в подземелье, которое, казалось, уходило в самое сердце земли.

Я стояла перед выбором.

Вверх или вниз?

Гримуар не говорил, где искать ответы. Николас не сказал, что находится в башне — только что это опасно. Сладкий запах становился сильнее снизу, а сверху пахло… ничем. Пустотой. Отсутствием запаха, которое было ещё страшнее, чем любой другой запах.

Я выбрала вверх.

Потому что внизу была тьма, а вверху, возможно, был свет.

Я ошиблась.

Лестница была бесконечной.

Я поднималась, поднималась, поднималась, и ступеням не было конца. Мои ноги болели, дыхание сбилось, а фонарь светил всё слабее.

Я считала шаги.

Сто.

Двести.

Триста.

Пятьсот.

На семьсот двадцать третьем шаге я остановилась.

Прямо передо мной в стене была дверь.

Маленькая, железная, с ручкой в виде волчьей головы.

Я не хотела её открывать.

Но моя рука сама потянулась к ручке.

— Не надо, — прошептала я.

Рука не слушалась.

— Не надо! — громче.

Рука обхватила волчью голову.

Дверь открылась.

За ней была комната.

Круглая, с высоким потолком, без окон. В центре комнаты стоял стол — старый, дубовый, покрытый пятнами, которые могли быть вином или кровью. На столе лежала книга.

Такая же, как гримуар, который я нашла в Файервиде.

Такая же тёплая, живая, дышащая.

Но эта книга была открыта.

Я подошла ближе.

Пальцы дрожали.

Я прочитала:

«Способ снять Вдовий венец второй: жертва не должна проклинать мужа. Она должна полюбить его. Искренне. Достаточно сильно, чтобы проклятие умерло от той любви, которую оно не может переварить. Но любовь должна быть взаимной. Если он не полюбит в ответ — жертва умрёт. Если она полюбит, а он нет — они оба умрут. Если оба полюбят — проклятие исчезнет, оставив их жить или умереть обычной смертью».

Я перечитала это три раза.

Любовь.

Взаимная любовь.

Вот что было вторым способом.

Не проклятие. Не ненависть. Не смерть от его руки.

Любовь.

Я рассмеялась.

Тихий, истерический смех вырвался из моей груди, и эхо разнеслось по пустой комнате, многократно усиливаясь, превращаясь в вой той твари, которая жила в этом замке.

— Любовь! — крикнула я в пустоту. — Он привёл меня сюда, и единственный способ выжить — полюбить его!

Я схватила книгу, чтобы вырвать страницу, но книга не поддалась. Она приросла к столу, будто её приклеили магией.

— Полюбить человека, который, возможно, убьёт меня, если я его не полюблю? — я пнула ножку стола. — Это бред! Это издевательство! Это…

Голос.

Я услышала голос.

Не Николаса. Не свой.

Кого-то третьего.

Женщину.

— Полюбить его, — прошептал голос. — Или умереть. Выбор всегда за женщиной, Азалия. Так было. Так будет. Так проклятие и работает.

Я обернулась.

В углу комнаты, на стене, была тень.

Не моя. Не от мебели. Не от фонаря.

Чужая тень.

Она стояла в углу, где не было ничего, что могло бы её отбросить. Она была женской — с длинными волосами, распущенными по плечам, с тонкой талией и руками, которые тянулись ко мне.

И у неё были глаза.

Два глаза, горящих в темноте.

Глаза теней.

— Не смотри в глаза тени на стене, — вспомнила я.

Но было поздно.

Я уже смотрела.

Время остановилось.

Я не могу объяснить это иначе. Секунды перестали течь. Моё сердце замерло. Воздух в лёгких превратился в камень.

Глаза тени смотрели на меня.

Они были такими же, как у Николаса — синими, яркими, почти неестественными. Но в них не было пустоты. В них была боль. Огромная, тысячелетняя, всепоглощающая боль женщины, которую прокляли, убили, забыли и оставили гнить в стенах собственного дома.

— Моргана? — прошептала я.

Тень не ответила.

Она протянула руку и коснулась моей щеки.

У неё не было пальцев. Не было плоти. Но я почувствовала прикосновение — ледяное, мёртвое, бесконечно одинокое.

«Полюби его», — голос зазвучал в моей голове, минуя уши. «Полюби, или ты станешь мной».

Я хотела отвести взгляд.

Не могла.

Глаза тени держали меня, как клещи.

«Он хороший. Он не такой, как его отец. Не такой, как дед. Он — первый за триста лет, кто ищет не жертву, а жену. Полюби его, Азалия. Полюби, пока не поздно».