Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

Слухи распространяются быстро. Сколько людей видело нас вместе за завтраком?

Я закусываю внутреннюю сторону щеки. Мне нужно придумать ложь, и быстро.

— Это правда, — говорю я осторожно.

Ее глаза расширяются.

— Но ты же ненавидишь этого мелкого хорька.

— Я хотела рассказать тебе, — говорю я, глядя вниз и теребя край своего свитера. — Но… ты же знаешь, он принц и все такое, мы не хотели лишнего давления, поэтому держали это в секрете.

Она моргает.

— Как долго?

Я медлю. Это должно быть достаточно долгий срок, чтобы помолвка выглядела разумно. Я пожимаю плечами.

— Несколько месяцев.

— Несколько месяцев? — почти визжит она. Люди начинают оборачиваться.

Я вздыхаю и хватаю её за локоть, увлекая прочь из толпы, ожидающей у лекционного зала, и находя укромное местечко рядом с рыцарскими доспехами.

— Да, несколько месяцев, — говорю я. — Я хотела сказать, но мне пришлось хранить молчание.

Ее лицо не расслабляется. Напротив, она хмурится.

— Как… как это вообще произошло?

— Это… трудно сказать. Оно как-то само собой получилось.

Её пристальный взгляд ясно дает понять, что мне придется постараться лучше, чем эта отговорка.

Я переминаюсь с ноги на ногу, обхватывая себя руками, и изо всех сил пытаюсь лгать так, словно от этого зависит моя жизнь, глядя в глаза своей лучшей подруге.

— Несколько месяцев назад, в начале семестра, я была… в библиотеке, и он тоже там был. Просто занимался своими обычными проделками с друзьями, полагаю. В общем, я сделала ему замечание, и мы начали спорить. Через некоторое время его друзьям стало скучно, и они ушли, а мы с Роузом продолжали вцепляться друг другу в глотки. А потом каким-то образом споры превратились в…

В воображении непрошено всплывает картина: темный угол библиотеки, моя спина прижата к книжному стеллажу, лицо Роуза зарылось в мою шею. Моя голова запрокинута назад, а его руки скользят по моим бокам.

Я мотаю головой, прогоняя видение.

— Почему ты не сказала мне? — спрашивает она. — Ты же знаешь, что можешь мне доверять.

Святые, она звучит так искренне. Сердце болезненно сжимается. До этого момента мне и в голову не приходило, что самой тяжелой частью этого кошмара будет не борьба за выживание и не время, проведенное с Роузом. Самым трудным будет лгать друзьям.

— Я знаю…

— А как же Коул?

Я делаю глубокий вдох. Несколько недель назад я призналась Сериз в своих растущих чувствах к Коулу. Я еще не хотела принимать эту реальность — что он подумает теперь, когда я помолвлена с Принцем.

— Это была… приманка, — лгу я. — Я сказала тебе, что Коул мне нравится, чтобы ты не догадалась о том, что происходит между мной и Роузом.

Она выглядит такой обиженной, что кажется, будто мое сердце сдавливает резиновой лентой.

— Мне так жаль, Сериз, — говорю я, кладя руку ей на плечо. — Я доверяю тебе. Правда.

Но она не смотрит на меня.

— Ты слишком много лжешь для той, кто якобы доверяет.

— Мне жаль, — повторяю я. Что еще тут скажешь?

Позади нее открываются двери зала, и начинают звонить колокола, возвещая о начале лекции.

— Я не хочу опаздывать, — говорит она, не встречаясь со мной взглядом. Лицо у нее серое. — Увидимся.

Она входит в лекционный зал, не дожидаясь меня, и садится на место ближе к концу, далеко от того, где обычно сидит рядом со мной.

Я оставляю Ваффлса снаружи, где он занимает свой обычный пост у двери, и нахожу свое место, борясь с тяжестью в груди. Лекционный зал пахнет густой пылью и полированным дубом — чистая академия. Это запах, который у меня ассоциируется с домом, радостью, дружбой… Но сегодня от него ноет в груди. Весь мир может гореть синим пламенем, пока у нас с Сериз все хорошо. Но если она злится? Если я причинила ей боль?

Святые, всё, чего мне хочется — это заползти обратно в кровать и сделать вид, что этого дня никогда не было.

Коул уже сидит рядом, согнувшись над записями на маленьком откидном столике. Мы втроем скоординировали наши расписания, чтобы посещать этот курс вместе в этом семестре для выполнения обязательных требований по истории. Наш профессор, сэр Патрик Порше, печально известен своей требовательностью, и мы знали, что не выживем друг без друга.

Когда я направляюсь к своему месту, головы поворачиваются в мою сторону, и по комнате разлетаются шепотки. Я опускаю глаза в пол. Жаль, что это дурацкое кольцо такое заметное. Оно кажется маяком на моей руке.

Я выскальзываю на свое место рядом с Коулом и бормочу торопливое приветствие, надеясь избежать зрительного контакта. После допроса Сериз я не горю желанием слышать, что Коул думает о моей помолвке.

— Доброе утречко, — бормочет он.

Я поднимаю взгляд, встречаясь с его глазами, и сердце теплеет, как всегда, когда я рядом с ним. Его волосы сегодня слегка растрепаны, словно он только что проснулся, а выражение лица уставшее, но приятное. Единственное слово, которое могло бы его описать — уютный. Он — человеческая версия шерстяного свитера и чашки горячего чая. Очаровательно.

— Поздравляю, кстати, — бормочет он, и мое сердце уходит в пятки.

— О… э-э, спасибо.

Несколько мгновений он молчит, по-видимому, изучая свои записи. Но это ведь не всё, правда? Это не может быть всё, что он хочет сказать. Я только что обручилась.

— Ты одобряешь? — спрашиваю я.

Он моргает и приподнимает брови.

— Конечно. Если он делает тебя счастливой.

Я смотрю на него, совершенно ошарашенная, прежде чем вспоминаю, что должна выглядеть довольной. Я киваю и пытаюсь улыбнуться, но в желудке становится тошно.

Я до этого момента не осознавала, что надеялась увидеть в глазах Коула хоть искорку… хоть чего-то. Шок, желание защитить, может быть, даже капельку ревности. Но он кажется совершенно довольным тем, что я теперь помолвлена с человеком, которого, как я уверяла, ненавидела еще вчера. Словно он меня совсем не знает.

Но тут я вспоминаю, что на самом деле меня никто не знает. Не с моими секретами.

Я занимаю себя тем, что достаю записи из сумки, но сердце ноет, а тени настойчиво пробиваются к кончикам пальцев.

Я быстро прячу руки под стол и делаю успокаивающий вдох.

Спокойствие.

Контроль.

Я не могу сейчас расклеиться. На кону слишком многое. Я дышу глубоко, умоляя свое тело прийти в норму. Коул даже не замечает — он слишком сосредоточен на записях. Обычно это я та, кого едва можно оторвать от учебников, а тут он настолько