Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

Фигура появилась у решётки высокая и стройная. Платье из серебристого шёлка, струящееся, словно жидкий металл, облегающее каждый изгиб фигуры с пугающим совершенством. Волосы серебряные, почти белые, ниспадающие волнами до талии, каждая прядь переливалась в свете фейри-огня, словно лунный свет, застывший в нитях. Идеально красивое лицо, точёное, с высокими скулами, острым подбородком и полными губами, изогнутыми в улыбке.

Но глаза…

Фиалковые, глубокие, завораживающие, цвета ночных цветов, что растут в тени старых лесов. И холодные, так сильно, что я почувствовала, как мороз пополз по коже.

Она держала в руке небольшой светящийся шар, заключённый в стеклянную сферу. Свет исходил от него мягкими волнами, отбрасывая серебряные блики на её лицо, на волосы, делая её похожей на призрак или видение.

Сиэлла.

Я отшатнулась на шаг. Сердце колотилось так, что я слышала пульс в ушах.

Сиэлла остановилась перед решёткой и посмотрела на меня. Фиалковые глаза скользнули по моему лицу, по спутанным волосам, по разорванной тунике, по железному браслету на запястье – медленно, оценивающе, с ледяным любопытством.

– Ну вот мы и встретились, – произнесла она. Голос был мелодичным, текучим, как струи воды по камням горного ручья. – Наконец-то.

Я не ответила. Горло сжалось, слова застряли где-то глубоко внутри. Страх и ярость боролись в груди, душили друг друга.

Сиэлла улыбнулась – медленно, растягивая губы, обнажая белоснежные зубы.

– Ты даже красивее, чем я помнила, – продолжила она, слегка наклонив голову. Серебряные пряди соскользнули с плеча, упали вперёд, обрамляя лицо. – Конечно, для смертной. Эти рыжие волосы… зелёные глаза… да, я понимаю, почему Оберон так одержим тобой. У него всегда была слабость к… необычным вещам.

Я сжала челюсти. Заставила себя дышать. Раз, два, не реагируй. Не давай ей того, чего она хочет.

– Молчишь? – Сиэлла рассмеялась – тихо, почти интимно. – Как мило. Я слышала, ты дерзкая. Острая на язык. Не боишься огрызаться даже на королей. А теперь? Сидишь в клетке, как птичка с подрезанными крыльями, и боишься открыть рот.

Ярость вспыхнула в груди, яркая и жгучая, прожгла страх, оставив только пепел.

– Если ты пришла сюда, чтобы потешить своё эго, – процедила я сквозь зубы, голос прозвучал хрипло, но твёрдо, – то зря тратишь время. У меня есть дела поважнее, чем слушать бред ревнивой самки.

Улыбка Сиэллы не дрогнула. Но что-то в её глазах изменилось – вспыхнуло и погасло так быстро, что можно было принять за игру света.

– Дерзость, – произнесла она мягко, почти с одобрением. – Да, это в тебе есть. Оберон всегда любил тех, кто не боится огрызаться. Это… – она замолчала, облизала губы, – развлекает его, но ненадолго.

Она сделала шаг ближе к решётке, подняла светящийся шар выше, чтобы свет упал мне прямо в лицо. Я прищурилась, но не отвела взгляда.

– Но дерзость – это всё, что у тебя есть, смертная. Ты слабая… Жалкая… Ты проживёшь, что? Ещё пятьдесят, шестьдесят лет, если повезёт? А потом умрёшь и сгниёшь в земле. А Оберон будет жить вечно. И через сто лет он даже не вспомнит твоё имя.

– Зато ты его точно запомнишь, – выплюнула я, и слова были ядом на языке. – Когда он бросит тебя ради следующей игрушки. Или ты думаешь, что ребёнок изменит что-то? Что он женится на тебе и будет верным мужем?

Сиэлла замерла. Улыбка сползла с её лица, как маска, обнажив что-то тёмное, холодное.

– Осторожнее, смертная, – прошипела она, и в голосе появилась сталь. – Ты не знаешь, с кем разговариваешь.

– Я знаю, – ответила я, и моё лицо исказила усмешка. – Ты – та, что беременна от мужчины, который даже не любит тебя. Та, что решила похитить меня, потому что не смогла удержать его по-другому. Жалкая, отчаявшаяся сука, которая хватается за соломинку.

Тишина повисла, между нами, тяжёлая и звенящая.

А потом Сиэлла рассмеялась.

Это был не истеричный смех, не визг ярости. Это был низкий, мелодичный смех, полный искреннего веселья.

– О, дорогая, – произнесла она, вытирая уголок глаза. – Ты действительно думаешь, что я похитила тебя из-за ревности? Что я… – она снова рассмеялась, и звук отразился от каменных стен, множась, заполняя пространство, – хватаюсь за соломинку?

Она шагнула ещё ближе, почти прижалась к решётке. Свет от шара упал на её лицо, и я увидела её глаза – холодные, расчётливые, полные торжества.

– Глупая смертная девчонка, – прошептала она. – Я похитила тебя не потому, что боюсь тебя. Я похитила тебя, потому что ты – самое ценное, что есть у Оберона. Единственное, что он не может потерять, не сломавшись.

Сердце пропустило удар.

– Не понимаю… – выдохнула я, и голос прозвучал чужим и далёким.

Сиэлла улыбнулась – и в этой улыбке было что-то хищное, торжествующее.

– А тут и нечего понимать, – произнесла она почти ласково.

И взмахнула рукой.

Воздух вокруг неё задрожал, исказился, словно я смотрела сквозь волны горячего воздуха над асфальтом. Серебряные волосы потемнели, потускнели, превратились в седые, спутанные пряди. Гладкая кожа покрылась морщинами – глубокими, изрезавшими лицо, как шрамы. Фиалковые глаза потускнели, стали мутными, водянистыми. Стройная фигура сгорбилась, ссохлась, платье из серебристого шёлка превратилось в грубую тёмную ткань, залатанную и рваную.

Старуха.

Согбенная, изуродованная временем или магией. С костлявыми руками, покрытыми пятнами, и лицом, на котором когда-то могла быть красота, но теперь осталась только гниль.

Ведьма из Белфаста.

– Морриган? – Имя сорвалось с губ, прежде чем я успела сдержаться. Голос прозвучал задушенным, неверящим.

Я отшатнулась от решётки, и спина врезалась в каменную стену с такой силой, что боль пронзила плечо острой вспышкой. Но я не почувствовала. Только холод. Только ужас, ползущий по позвоночнику, забирающийся под кожу.

Это невозможно.

Ведьма из мира смертных, что помогла нам, та ведьма, что сказала, где искать артефакты и сулила помощь…

И Сиэлла, идеально красивая фейри из Дома Шиповника, с серебряными волосами и фиалковыми глазами…

Один и тот же человек.

Морриган – или то существо, что стояло передо мной – рассмеялась. Хриплый, рваный смех, что царапал слух, как ржавые гвозди по стеклу.

– Вот теперь ты понимаешь, – прохрипела она, и голос был совсем другим – древним, полным злобы и боли. – Вот теперь видишь, смертная девчонка.

Она подняла костлявую руку, провела кривыми