Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня - Тахира Мафи

Нет ничего в моей истории теперь, что я могла бы открыть ему и для него это стало бы сюрпризом. Ни один мой поступок не способен шокировать или напугать его. И я сама не боюсь, что он начнет осуждать меня или попросту захочет убежать куда-нибудь подальше.

И осознание этого больше, чем что-либо еще, буквально сотрясает меня изнутри.

И дарит мне в каком-то смысле чувство облегчения.

– Рядом со мной всегда оказывались книги, – продолжаю я, уже не в силах остановиться и не отрывая взгляда от пола. – В центре содержания несовершеннолетних. Многие были старые и рваные, без обложек, и поэтому я не всегда могла сказать, как называется та или иная книга и кто ее написал. Я читала все, что попадалось мне на глаза. Сказки, детективы, исторические романы, поэтические сборники. Мне это было не так уж и важно. И я снова и снова перечитывала одну и ту же книгу. Книги… они помогли мне не сойти с ума окончательно. – Я замолкаю, испугавшись, что могу наговорить лишнего. Я осознаю, что доверяю Уорнеру, и от этого мне тоже становится жутковато.

Этот-ужасный-ужасный-Уорнер-который-хотел-убить-Адама-и-Кенджи. И сделал меня своей игрушкой.

И мне совсем не нравится, что я должна чувствовать себя в безопасности рядом с ним и свободно разговаривать с ним. Мне жутко сознавать и то, что из всех людей нашелся именно Уорнер, с кем мне можно быть до конца откровенной. Меня не покидает чувство, что я должна оберегать Адама от себя, от того кошмара, который представляет собой вся моя жизнь. Я не хочу пугать его или много рассказывать о себе – я боюсь, что он передумает и поймет, какую ошибку он совершил, полюбив меня и доверившись мне.

А вот от Уорнера мне скрывать нечего.

Я хочу видеть выражение его лица. Я хочу знать, о чем он сейчас думает, сейчас, после того как я полностью раскрылась перед ним, позволила ему заглянуть в свое прошлое. Но я никак не могу заставить себя посмотреть на него. Поэтому я продолжаю сидеть на своем месте, сгорбившись, словно на моих плечах примостилось унижение, а он сам при этом не произносит ни слова, не шевелится и вообще не издает ни единого звука. Мимо пролетают секунды, сбиваясь в рой, и мне нестерпимо хочется перехлопать их все, чтобы они умчались прочь. Мне хочется рассовать их по карманам, чтобы хоть ненадолго остановить время.

Наконец он первый нарушает тишину.

– Я тоже люблю читать, – признается Уорнер.

Я вздрагиваю и поднимаю на него взгляд.

Он по-прежнему сидит, прижавшись спиной к стене, одна рука застыла в волосах. Пальцы перебирают золотистые пряди. Но вот рука падает вниз. Он встречается со мной взглядом. А глаза у него такие зеленые-зеленые.

– Тебе нравится читать? – спрашиваю я.

– Тебя это удивляет?

– Мне казалось, что Оздоровление собиралось уничтожить всю литературу. И еще мне помнится, что чтение противозаконно.

– Так оно и есть, – говорит он, немного заерзав на месте. – Или скоро все будет так. Они уже многое уничтожили, раз на то пошло. – Впервые мне показалось, что он чувствует себя не очень комфортно. – По иронии судьбы, – добавляет он, – я только втянулся в чтение, когда было принято решение уничтожить все. Мне поручили утвердить списки и высказать свое мнение по поводу того, что из книг можно оставить, а от чего необходимо избавиться. Ну и какие вещи можно было бы переработать и использовать в учебной программе в дальнейшем и так далее.

– И ты полагаешь, что это нормально? – спрашиваю я. – Уничтожить то, что осталось как культурное наследие? Уничтожить все то, что было когда-то написано?

Он снова принялся играть моим блокнотом.

– Я бы… я бы сам многое сделал по-другому, – говорит он, – если бы от меня это зависело. – Глубокий вдох. – Но солдат не всегда должен соглашаться с приказом, даже если ему приходится выполнять его.

– И что бы ты сделал по-другому, – спрашиваю я, – если бы от тебя что-то зависело?

Он смеется. Потом вздыхает. Смотрит на меня и улыбается одними глазами.

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– Я не могу по-другому, – говорю я. – Ты сейчас кажешься мне каким-то другим. Все, что ты говоришь, удивляет меня.

– Правда? Почему?

– Сама не знаю. Ты просто какой-то… очень спокойный. Ну, не такой безумный, как раньше.

Он смеется своим беззвучным смехом, при этом у него трясется вся верхняя половина туловища, но он не издает ни звука. Потом он заявляет:

– Моя жизнь – это сражения и разрушение. А сейчас я здесь. – Он оглядывается по сторонам. – Вдали от обязанностей и ответственности. Смерть, – продолжает он, упираясь взглядом в стену, – похожа на отпуск. Мне нет необходимости постоянно думать о чем-то. Не нужно вечно что-то делать, с кем-то разговаривать, куда-то спешить. У меня никогда не было так много времени, которое я мог бы просто посвятить сну. – Он улыбается. – Это же самая настоящая роскошь. Думаю, мне понравится быть заложником. – Его последняя фраза обращена скорее к самому себе.

И я снова начинаю изучать его и ничего не могу с собой поделать.

Я смотрю на его лицо так, как ни за что не осмелилась бы раньше, и понимаю, что не имею ни малейшего понятия о том, что это значит – прожить жизнь такую же, какая была у него. Как-то он уже говорил мне, что я ничего о нем не знаю, что я наверняка не пойму странных законов, правящих в его мире, и вот только теперь я начинаю по-настоящему понимать, насколько он был прав. Потому что мне действительно неизвестно ровным счетом ничего о таком страшном существовании под постоянным контролем. Но внезапно мне стало важно и необходимо все узнать.

Я наблюдаю за его осторожными движениями, за его попытками казаться хладнокровным и даже немного расслабленным. Но я вижу, что это все продумано и просчитано. За каждым поворотом тела, взмахом руки стоит своя особая причина. Он все время прислушивается, трогает рукой пол, стены, бросает взгляды в сторону двери, изучает ее контуры, петли, ручку. Я вижу, как он напрягается – хотя и немного – при появлении малейшего постороннего звука, скрежета металла, приглушенных голосов где-то за пределами комнаты. Совершенно очевидно и то, что он все время насторожен, он постоянно начеку, готовый реагировать и в случае чего дать отпор. Мне становится интересно, а знает