Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня - Тахира Мафи

– Что ты имеешь в виду?

– Узнавать меня, – поясняет он. – Достаточно того, что это знаю я сам.

Пару секунд я молчу и хмуро смотрю на пол.

– Наверное, это здорово, когда ты сам в себе так уверен.

– Ты тоже уверена в себе, – говорит он. – Ты упорная и неунывающая. Храбрая. Сильная. Нечеловечески красивая. Ты могла бы завоевать весь мир.

Я смеюсь и заглядываю ему в глаза.

– Я часто плачу. А завоевывать мир мне неинтересно.

– Вот этого мне не понять никогда. – Он качает головой. – Тебе просто страшно. Ты боишься того, что тебе еще не знакомо. Ты боишься разочаровывать людей. Ты душишь свой собственный потенциал, потому что постоянно думаешь о том, что другие люди ожидают от тебя, и ты до сих пор следуешь правилам, которые тебе когда-то навязали. – Он пристально смотрит на меня. – А жаль.

– Когда же ты перестанешь надеяться на то, что я стану использовать свою силу для того, чтобы убивать людей?

Он пожимает плечами.

– А я никогда и не говорил про это. Но это неизбежно произойдет само по себе. Это всегда случается на войне. Убийства невозможно избежать – так утверждает статистика.

– Ты, наверное, шутишь?

– Определенно нет.

– Убийства всегда можно избежать, Уорнер. И для этого хотя бы просто не пойти на войну.

Но он ухмыляется так расслабленно и спокойно, даже не обращая внимания на мои слова.

– Мне так нравится слышать, как ты произносишь мое имя. Сам не знаю почему.

– Уорнер не имя, – напоминаю я. – Тебя зовут Аарон.

Его улыбка получается еще шире.

– Боже, как же это приятно.

– Тебе нравится твое имя?

– Только когда его произносишь ты.

– Аарон? Или Уорнер?

Он закрывает глаза. Прислоняет затылок к стене. И снова эти ямочки.

И только теперь до меня доходит, чем же я тут занимаюсь все это время?! Я сижу и болтаю с Уорнером так, словно у нас впереди немерено свободных часов, которые можно тратить как угодно. Как будто этот ужасный мир там, наверху, перестал существовать. Я не могу понять, как же так получилось, что разговор опять съехал на посторонние темы. Я строго обещаю себе, что больше этого не повторится и я буду постоянно контролировать себя. Но как только я открываю рот, чтобы начать говорить, он произносит:

– Я не собираюсь возвращать тебе твой дневник.

И мой рот закрывается сам собой.

– Я знаю, что тебе хочется его забрать у меня, – продолжает он, – но, боюсь, он останется у меня уже навсегда. – Он поднимает блокнот и показывает его мне. Ухмыляется. И кладет его себе в карман. Туда, откуда я ни за что не рискну его доставать.

– Зачем? – не удержавшись, спрашиваю я. – Зачем он тебе так нужен?

Он очень долго смотрит на меня, не отвечая на мой вопрос. Потом говорит:

– «В самые мрачные темные дни тебе приходится искать пятнышко света, в самые холодные – капельку тепла. В самые блеклые дни надо смотреть вперед и вверх, а в самые грустные нужно держать их открытыми, чтобы дать им выплакаться. А затем просохнуть. Чтобы у них появилась возможность вымыть изнутри всю боль и уже потом снова смотреть на все вокруг свежим и чистым взглядом».

– Не могу поверить, что ты запомнил все это наизусть, – шепотом произношу я.

Он откидывается назад, прислоняясь к стене. Снова закрывает глаза и говорит:

– «Ничто в этой жизни не будет иметь для меня смысла, но я ничего не могу с собой поделать, я пытаюсь собрать воедино все перемены и надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы заплатить за наши ошибки».

– Это тоже я написала? – спрашиваю я, все еще не веря в то, что он декламирует мои собственные слова, которые перетекали с моих губ на кончики пальцев, а затем кровью лились на бумагу. Я никак не могу поверить, что ему известны все мои тайные мысли и желания, которые рождались в моем измученном мозгу, сколачивались в предложения и втискивались в абзацы, мои раздумья, которые я разграничивала, как булавками, точками и запятыми, а уже они определяли, где заканчивается одна мысль и начинается другая.

Теперь этот светловолосый мальчик владеет всеми моими тайнами, и они живут на его языке.

– Ты много чего написала, – говорит он, глядя не на меня, а куда-то в сторону. – О своих родителях, о детстве, о своем опыте общения с другими людьми. Ты говорила о надежде и искуплении вины и что это такое – увидеть птицу, пролетающую мимо. Ты писала о боли. И что это такое – думать, что ты чудовище. Что это такое – когда тебя осуждают все подряд без исключения, а ты не успела перекинуться с ними и парой слов. – Он набирает в грудь воздух. – Многое из этого напоминает мне самого себя, – шепчет он. – Как будто я читаю то, что сам не знал, как высказать вслух.

И теперь мне хочется, чтобы мое сердце заткнулось-заткнулось-заткнулось.

– Каждый день я сожалею, – говорит он так тихо, как будто эти слова звучат почти без голоса, просто вместе с его дыханием, – что верил всему тому, что говорили про тебя. О том, что обидел тебя и причинил боль, хотя сам думал, что помогаю. Я не могу извиниться за то, кто я есть и какой я есть, – говорит он. – С этой частью меня самого уже покончено – она разрушена. Я давно уже махнул на себя рукой. Но я жалею о том, что не сумел узнать тебя лучше. Все то, что я делал, я делал исключительно для того, чтобы ты стала сильнее. Я хотел, чтобы ты использовала свой гнев как орудие, как оружие, помогающее тебе обуздать силу внутри тебя самой. Я хотел, чтобы ты сумела сразиться с целым миром. Я нарочно провоцировал тебя, – продолжает он. – Я толкал тебя вперед, но, наверное, чересчур резко и энергично, я делал так, чтобы ты испытывала то страх, то отвращение, и все это было сделано умышленно. Потому что именно так обучали и меня самого, так меня закаляли против ужасов нашего мира. Так меня натренировали, и я научился отражать наступление и натиск. А я хотел обучить тебя. Я понимал, что в тебе есть огромный потенциал, ты можешь больше, гораздо больше. Я видел в тебе великую силу.

Он смотрит на меня. Правда, смотрит.

– Ты будешь совершать невероятные вещи, – говорит он. – Я это всегда знал. Просто мне хотелось стать частью