Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня - Тахира Мафи

ли он вообще, что такое спокойствие? Безопасность? Знаком ли ему крепкий сон по ночам? И ходил ли он когда-нибудь по улицам так, чтобы время от времени не оглядываться и не бросать подозрительные взгляды через плечо?

Он сложил руки и переплел пальцы.

А вот теперь он играет колечком на левой руке, поворачивая его в обе стороны на мизинце. Не могу поверить, что мне потребовалось столько времени, чтобы заметить это кольцо. Оно сделано из нефрита – тоненький ободок нежно-зеленого цвета, идеально подходящего к его глазам. Внезапно я вспоминаю, что уже видела это кольцо раньше.

Всего один раз.

Утром после того несчастного случая с Дженкинсом. Когда Уорнер пришел за мной в мою комнату. Он обратил внимание на то, что я уставилась на его кольцо, и быстро надел перчатки.

Сейчас я словно нахожусь в состоянии дежавю.

Вот и на этот раз он замечает мой взгляд на кольце, быстро сжимает левую руку в кулак и прикрывает ее ладонью правой.

– Что…

– Это всего лишь кольцо, – заявляет он. – И более ничего.

– Но почему ты прячешь его, если оно ничего собой не представляет? – Мне становится еще интереснее узнать что-нибудь про это кольцо, мне хочется «расколоть» Уорнера, выяснить наконец, что же творится у него в голове.

Он вздыхает.

Сжимает и разжимает пальцы. Смотрит на свои руки, растопырив пальцы, повернув ладони вниз. Снимает с мизинца колечко, подносит его к свету и разглядывает. Оно похоже на маленькую зеленую букву «о». Наконец он встречает мой взгляд. Кладет кольцо на ладонь и сжимает руку в кулак.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спрашиваю я.

Он отрицательно мотает головой.

– Почему нет?

Он потирает шею, массирует участок возле плеча, ближе к спине. Я не могу отвести от него глаза. Я думаю о том, что бы почувствовала я сама, если кто-нибудь попробовал сделать мне такой массаж, чтобы избавить меня от боли. Его руки на вид достаточно сильные.

Я почти забыла, о чем мы с ним говорили, как вдруг он произносит:

– Это кольцо у меня уже почти десять лет. Раньше я носил его на указательном пальце. – Он смотрит на меня перед тем, как отвернуться. – Но я о нем не рассказываю.

– Никогда?

– Никогда.

– Ах вот как. – Я разочарованно закусываю нижнюю губу.

– Тебе нравится Шекспир? – спрашивает он.

Странный переход.

Я неуверенно качаю головой.

– Мне о нем известно только то, что он украл мое имя и написал его неправильно.

Уорнер удивленно смотрит на меня целую секунду, после чего начинает истерично хохотать. Он пытается остановиться, но это у него никак не получается.

Мне вдруг становится как-то некомфортно, я нервничаю в присутствии этого странного парня, который смеется, и носит непонятное кольцо, и задает мне вопросы о книгах и поэзии.

– Я не пыталась шутить, – удается мне вставить фразу.

Но глаза его продолжают улыбаться, когда он говорит мне:

– Не беспокойся. Я сам о нем почти ничего не знал еще год назад. Да я до сих пор не понимаю и половины из того, что он пишет. Мы, наверное, избавимся от большей части его творчества, но одна его строчка мне очень понравилась.

– Какая же?

– Хочешь посмотреть?

– Как это – посмотреть?

Но Уорнер уже поднялся на ноги, расстегнул штаны, и я только раздумываю над тем, что же сейчас должно произойти и не заманил ли он меня в свою очередную игру, но он внезапно замирает на месте. Он видит мой перепуганный взгляд и поясняет:

– Не беспокойся, любовь моя. Я не буду раздеваться догола, обещаю. Это только еще одна татуировка.

– Где? – в ужасе произношу я. Мне хочется отвернуться и одновременно очень не хочется этого делать.

Он молчит.

Молния на его штанах расстегнута, но они еще висят у него на бедрах. Под ними уже видны его трусы. Он потихоньку начинает стягивать их, и вот уже они оказываются чуть ниже тазовых косточек.

Я краснею до корней волос.

Мне еще не приходилось видеть столь интимную часть тела у парня, но я не могу заставить себя отвести взгляд. С Адамом мы всегда встречались в темноте, и нас всегда кто-то прерывал во время таких свиданий. Я почти и не видела его тела, но не потому, что мне этого не хотелось, просто у нас не было такой возможности. А теперь свет включен, Уорнер стоит передо мной, и я застыла, заинтригованная и пораженная красотой его фигуры. Я обращаю внимание на то, как сужается его талия возле бедер и исчезает, скрываемая тканью. Мне нужно выяснить, как это было бы здорово – узнать человека без всяких лишних преград и барьеров.

Узнать его во всех мелочах, не исключая ни единой детали.

Я хочу разгадать секреты, таящиеся у него в локтевых сгибах, услышать шепот, шуршащий под согнутым коленом. Мне хочется проследить линию его силуэта, и не только глазами, но и кончиками пальцев. Я хочу ощупать все ложбинки и выпуклости на его мускулистом теле с буграми и вмятинами, похожими на реки и долины.

Эти мысли пугают меня.

Где-то внутри меня разгорается жар, который мне никак не удается проигнорировать, хотя я и стараюсь. В груди бьются бабочки, которых никакие объяснения не заставят упорхнуть прочь. И где-то еще в глубине моего тела рождается ноющая боль, название которой мне неизвестно, да я и не желаю его узнавать.

Красивый.

Он такой красивый.

Наверное, я сошла с ума.

– Очень занятная, – говорит он. – Она… такая уместная сейчас, что ли, хотя и была написана очень давно.

– Что? – Я отрываю глаза от нижней половины его тела, пытаясь поскорее перестать дорисовывать в воображении невидимые детали. Теперь я смотрю на слова, вытатуированные на его коже, пытаясь сосредоточиться. – Ах, ну да. Да.

Здесь, по сути, две строчки. Шрифт похожий на тот, какой обычно бывает у самой банальной пишущей машинки. В самом низу его торса я читаю:

ад пустое место.

все черти здесь.

Да. Интересно. Да. Конечно.

Мне очень хочется немедленно куда-нибудь прилечь.

– Книги, – говорит он, натягивая трусы на талию и застегивая молнию штанов, – легко уничтожить. Но слова будут жить, пока люди их помнят. Татуировки, например, вообще очень сложно забыть. – Теперь он застегивает пуговицу на штанах. – Мне кажется, скоротечность жизни, особенно в наше время, заставляет людей чернилами писать на коже. Это как бы напоминает о том, что мы отмечены миром, что мы еще живем. И что мы никогда не забудем.

– Кто ты такой?

Такой Уорнер мне не знаком. Я не узнаю этого Уорнера.

Он улыбается своим мыслям. Снова садится возле стены и говорит:

– Никому и никогда не нужно