Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня - Тахира Мафи

Я просто ужасный человек.

А он как будто видит все то, о чем я думаю, как будто он чувствует все перемены в моем мозгу, потому что он сам тут же становится каким-то другим. Поток его энергии словно замедляется, глаза становятся глубже. В них читается и забота, и нежность одновременно. У него мягкие губы, они чуть приоткрыты, а воздух в комнате стал гуще, как будто ватный, и я слышу, как кровь бушует в моей голове, прорываясь во все клеточки мозга.

Кто-то должен постоянно напоминать мне о том, что нужно дышать и не прекращать это делать ни на минуту.

– Почему ты не можешь ответить на мой вопрос? – Он смотрит куда-то в глубь моих глаз, и я удивляюсь, как это я еще не расплавилась под таким взглядом. И в этот самый момент я понимаю, я начинаю понимать, что все в нем такое же пронзительное, как и эти глаза. Нет в нем ничего легко понимаемого и податливого, другими словами, такого, что можно было бы сразу, как говорится, «разложить по полочкам». В нем всего очень много. Все, что касается его, обладает эпитетом «очень много». Очень много эмоций, действий, агрессии и гнева.

И любви.

Он опасен, он наэлектризован, его почти невозможно сдержать. Его тело переполнено энергией, и все это очень странно, потому что даже когда он находится в состоянии покоя, эта энергия почти что ощущаема на физическом уровне. В нем, вне сомнений, присутствуют какие-то таинственные силы.

Но у меня уже свое, устоявшееся понятие об Уорнере, в которое я свято верю. Я понимаю, на что он может быть способен. Я хочу снова отыскать в нем девятнадцатилетнего мальчишку, который подкармливал бездомную собачонку. Я хочу верить в мальчика с несчастным детством и деспотом-отцом. Я хочу понять его. Я хочу расколдовать его.

Я хочу верить, что он не просто то, что было залито в форму или вырезано по трафарету, в который его втиснули насильно.

– Я думаю, что ты способен измениться, – слышу я свой собственный голос. – Я считаю, что измениться в состоянии вообще любой человек.

В этот миг он улыбается.

Улыбка медленно озаряет его лицо. Это такая восхитительная улыбка, которая вот-вот взорвется смехом. Но хотя Уорнер весь светится, он почему-то вздыхает. Закрывает глаза. По его лицу видно, что он тронут и наш разговор ему небезразличен.

– Как это мило, – говорит он. – Необыкновенно мило. Потому что ты действительно во все это безгранично веришь.

– Конечно, верю.

Он смотрит на меня и шепчет:

– Но ты ошибаешься.

– Что?

– Я бессердечный, – говорит он мне, и эти холодные пустые слова направлены куда-то внутрь его самого. – Я бессердечный негодяй и жестокая порочная тварь. Мне наплевать на чувства людей. Мне наплевать на их страхи и на их будущее. Мне наплевать на то, чего они хотят, есть у них семья или нет, и я не испытываю при этом ни капельки сожаления, – говорит он. – Я вообще не жалею о том, что когда-либо совершал.

Мне требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что тут вообще происходит.

– Но ты ведь извинился передо мной, – напоминаю я. – Вчера вечером ты сам извинился…

– Ты другая, – перебивает он меня. – Ты не в счет.

– Никакая я не другая. Я просто человек, как и все остальные. А ты доказал, что способен на раскаяние. И сострадание. Я знаю, что ты можешь быть добрым…

– Нет, я не такой. – Его голос внезапно становится жестким и властным. – И я не собираюсь меняться. Я не в состоянии стереть все девятнадцать лет своего жалкого существования. И не могу забыть все то, что я успел сделать. Я не могу проснуться в одно прекрасное утро и решить жить отныне чужими надеждами и мечтами. И чьими-то обещаниями о светлом будущем. Я не собираюсь лгать тебе, – продолжает он. – Я никогда не думал о других, никогда не приносил себя в жертву и не шел на компромиссы. Я не хороший и не порядочный и не благопристойный и никогда таковым не стану. Не смогу стать. Потому что даже пытаться стать таким было бы для меня крайне дискомфортно. И совестно.

– Как ты можешь рассуждать подобным образом? – Мне хочется сильно встряхнуть его. – Как же можно стыдиться того, что ты стараешься стать лучше?

Но он меня не слушает. Он смеется.

– Ты можешь себе только представить меня таким? Вообрази, что я улыбаюсь детишкам и выдаю им подарки на день рождения. Или бегу помогать незнакомым людям. Или играю с соседской собакой.

– Да, – киваю я. – Могу.

«Я даже видела нечто подобное», – думаю я, но вслух этого не произношу.

– Нет.

– Почему нет? – не отступаю я. – Почему в это так трудно поверить?

– Такой стиль жизни для меня невозможен.

– Но почему?!

Уорнер сжимает и разжимает кулак, потом проводит пятерней по волосам.

– Потому что я это чувствую, – говорит он, но уже гораздо тише. – Я это всегда чувствовал.

– Что чувствовал? – шепотом произношу я.

– То, что люди думают обо мне.

– Что…

– Их чувства, их энергию… это… я и сам не знаю, что это такое, – признается он. Он расстроен, он отступает назад и трясет головой. – Я всегда мог это сказать. Я знаю, что все ненавидят меня. Я знаю, что мой отец совершенно не любит меня. Я знаю о сердечных страданиях своей матери. Я знаю и то, что ты не такая, как все остальные. – Он замолкает на некоторое время, но потом продолжает: – Я знаю, что ты говоришь правду, уверяя меня, что не испытываешь ко мне ненависти. Что ты хочешь ее испытывать, но не можешь. Потому что в твоем сердце нет враждебности ко мне, а если бы была, я бы сразу об этом узнал. Так же как я знаю, – говорит он хриплым от напряжения голосом, – что, когда мы целовались, ты что-то испытывала. Ты чувствовала то же самое, что и я, и тебе от этого становится стыдно.

Паника капает из меня из всех мест сразу, заливая все вокруг.

– Как ты можешь говорить, что знаешь обо всем этом? – спрашиваю я. – К-как это вообще можно знать?

– Никто не смотрел на меня так, как ты, – шепчет он. – Никто не разговаривал со мной так, как ты, Джульетта. Ты другая. Ты сильно отличаешься от остальных. Ты могла бы меня понять. Но остальному миру не нужно мое сочувствие.