Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

– Я возвращаюсь в мир смертных. Не ищи, не приходи, не присылай гонцов. – Голос стал тише, но жёстче. – Это всё было весёлым приключением. Не больше.

Она шагнула к порталу.

– И не обижай Алистора, – добавила она через плечо легко, небрежно. – Он классный.

Золотой свет вспыхнул ослепительно и заполнил коридор, отбрасывая длинные тени на стены.

Она шагнула внутрь.

– Кейт! – голос сорвался. – Я люблю тебя!

Слова вырвались сами, ярые и отчаянные, полные такой боли, что воздух задрожал.

Но портал уже схлопывался.

Золотой свет померк, сжался в точку и исчез, не оставив ничего, кроме золотых искр, медленно тающих в воздухе, словно пепел сгоревших надежд.

Оберон замер на коленях, рука всё ещё протянута вперёд, туда, где секунду назад была она.

Тишина.

Долгая, гнетущая, бесконечная.

Рука медленно, безвольно упала. Словно все силы покинули его.

Голова опустилась, подбородок коснулся груди. Золотые волосы закрыли лицо. Плечи задрожали и согнулись под невидимым грузом.

Он сидел на холодном мраморном полу среди осколков разбитого графина и капель крови, что стекали с его ладоней.

Один.

Покинутый.

Разрушенный.

Слуги замерли в отдалении, испуганные и не смеющие приблизиться. Стражники переглянулись, но никто не двинулся с места.

Король Лета стоял на коленях посреди коридора своего дворца.

И впервые за все столетия своего существования выглядел… человеком.

Смертным.

Сломленным болью, которую не залечить магией.

Грудь вздымалась судорожно, дыхание срывалось, превращалось в хриплые всхлипы, что он пытался подавить, но не мог.

– Я люблю тебя, – прошептал он снова в пустоту, и голос дрогнул, сломался окончательно, превратился в рыдание. – Я люблю тебя…

Слова повторялись снова и снова, как молитва, как заклинание, что должно было вернуть её, но возвращало только эхо.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони глубже, прорезая плоть. Кровь потекла ручейками, капала на пол, смешиваясь с осколками.

– Я люблю тебя, – ещё тише, ещё безнадёжнее. – Боги… я люблю тебя…

Тело содрогнулось, и он согнулся пополам, лоб коснулся холодного мрамора. Руки обхватили голову, пальцы впились в волосы, словно пытаясь вырвать боль, что разъедала изнутри.

Плечи тряслись от беззвучных рыданий.

Я видела, как по его шее скатилась одна-единственная слеза, оставив мокрую дорожку на коже, блеснув в солнечном свете.

Одна слеза.

От того, кто никогда не плакал.

От короля, что правил огнём и летом, что сжигал врагов без колебаний, что носил корону как оружие.

А теперь рыдал на холодном полу, повторяя имя, что больше не вернётся.

– Кейт… – голос сломался в хрип. – Кейт, прошу… вернись…

Но никто не ответил.

Только солнце продолжало литься в окна, золотое и безразличное. Только слуги стояли неподвижно, не смея пошевелиться. Только тишина давила, густая и непроницаемая, как саван.

Стражник у стены шагнул вперёд, протянул руку, словно хотел помочь, поднять короля с пола.

Но остановился.

Отступил.

Потому что на лице Оберона, на том, что было видно сквозь золотые пряди волос, читалась такая боль, такое разрушение, что прикосновение казалось святотатством.

Словно к нему нельзя было притрагиваться.

Словно он должен был пережить это в одиночестве.

Оберон медленно поднял голову, и я увидела его лицо.

Губы дрожали, глаза покраснели, но слёз больше не было. Только пустота. Глубокая, бездонная пустота, что заменила весь свет, всю жизнь, что когда-то горела в них.

Он посмотрел на место, где исчез портал. Смотрел долго, неотрывно, словно пытаясь силой воли вернуть её.

Но портала не было.

Только золотые искры, что догорали в воздухе.

– Я люблю тебя, – прошептал он последний раз, и голос был таким тихим, таким сломленным, что едва слышался. – Даже если ты меня… не любишь.

Последние слова провалились в тишину, растворились, исчезли.

Он медленно поднялся на ноги, шатаясь, словно раненый зверь. Ноги едва держали. Руки безвольно висели вдоль тела, кровь капала с пальцев на мрамор.

Посмотрел на слуг, на стражников, и лицо окаменело. Стало холодным, мёртвым, словно выбитая из камня маска.

– Уберите это, – произнёс он ровно, кивая на осколки и воду. – И никто… – голос дрогнул, но он сжал челюсть, – никто не смеет говорить о том, что видел.

Он обвёл взглядом замерших стражников у двери. Лицо – маска. Холодная, непроницаемая.

– И скажите моей матери, – добавил он тише, но каждое слово падало как удар молота, – я согласен. Нечего тянуть. Завтра объявим о помолвке. Через три дня – свадьба. Пусть готовится.

Тишина повисла, тяжёлая и звенящая.

Один из стражников – старший, – ударил кулаком в грудь.

– Как прикажете, Ваше Величество.

Оберон развернулся и пошёл прочь по коридору медленно, тяжело, волоча ноги, словно каждый шаг давался через силу.

Спина была прямой, плечи расправлены.

Но я видела.

Видела, как пальцы дрожат. Как голова слегка опущена. Как шаги неровные, словно он шёл сквозь густой туман, не видя дороги.

Видела короля, что уходил, оставляя за собой кровавые следы.

***

Картинка в зеркале потемнела.

Рябь прошла по поверхности, обратная и затягивающая, словно болотная вода, что втягивает жертву в бездонную глубину. Свет угас, формы растворились и размылись, превратились в серую пелену.

Зеркало снова стало матовым, тёмным и пустым.

Но руны на раме продолжали пульсировать медленно и мерно, как сердцебиение умирающего. Тусклый свет подрагивал, отбрасывая жуткие тени на стены камеры, что казались живыми, что тянулись ко мне костлявыми пальцами.

Холод исходил от зеркала, не обычный, а магический, древний. Он пополз по полу, коснулся моих ног и поднялся выше, обвился вокруг лодыжек, коленей, бёдер, словно живой, словно змея, что медленно душит добычу.

Запах… боги, запах.

Затхлость, плесень и что-то гниющее, разлагающееся, мёртвое. Словно зеркало стояло здесь тысячи лет, впитывая страдания тех, кто смотрел в него, питаясь их болью, их отчаянием.

Тошнота подкатила к горлу резко, жгуче. Желудок скрутился в болезненный узел, кислота обожгла пищевод.

Но я едва это замечала.

Я стояла в камере, вцепившись в раму закоченевшими пальцами, и не могла дышать.

Грудь сжалась так сильно, что рёбра затрещали, готовые сломаться. Воздух застрял в горле, превратился в битое стекло, что резало, жгло, душило. Сердце билось слишком быстро, слишком громко, слишком яростно, словно пыталось вырваться из груди и добраться до него, до Оберона, сквозь миры и расстояния.

Слёзы жгли глаза и застилали зрение, текли по щекам горячими ручьями, бесконтрольные и бесполезные. Капали на каменный пол, оставляя тёмные пятна, что расплывались, словно чернильные кляксы.

– Оберон, – прошептала я в