Двор Опалённых Сердец - Элис Нокс

Я медленно открыла глаза, и мир поплыл перед взглядом – размытый, нечёткий, точно я смотрела сквозь толщу мутной воды. Пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем зрение прояснилось настолько, чтобы я смогла разглядеть источник холода, что разбудил меня.

Зеркало.

Оно светилось.

Не тем тусклым, мертвенным светом, что исходил от грибов на стенах. Нет, это был живой свет – серебристый, пульсирующий, как будто у зеркала было собственное сердцебиение. Туман клубился на его поверхности, медленно, почти гипнотически, образовывал узоры, что тут же растворялись и возникали снова. Магия наполнила камеру – густая, древняя, почти осязаемая – и я почувствовала, как она обвивается вокруг меня, тянет к себе, требует внимания.

Что-то глубоко внутри меня – там, где ещё оставались какие-то инстинкты самосохранения – закричало, чтобы я отвернулась, закрыла глаза, не смотрела.

Но я не могла.

Потому что туман начал рассеиваться, будто невидимые руки осторожно раздвинули серебристую завесу, и сквозь него начал проступать образ. Сначала он был размытым, нечётким, как отражение в воде, по которой прошла рябь. Потом всё яснее, резче, пока не стало настолько реальным, что я почувствовала запах.

Розы.

Сладкий, приторный аромат белых роз, смешанный с чем-то ещё – вином, мёдом, магией – от которого закружилась голова.

Нет.

Слово прошептала беззвучно, но зеркало не слушало. Оно продолжало показывать, знало, что это именно то, что разобьёт меня окончательно.

***

Бальный зал раскинулся передо мной во всей своей ослепительной роскоши – огромный, величественный, залитый золотым светом тысячи парящих огоньков, что кружились под высокими сводчатыми потолками, как упавшие звёзды, пойманные в ловушку. Они отбрасывали блики на мраморные колонны, украшенные резьбой, на хрустальные люстры, что свисали гроздьями застывшего света и мерцали при каждом движении воздуха. Музыка лилась откуда-то сверху – мелодичная, почти гипнотическая, и я не могла понять, играли ли это инструменты или сама магия пела своим древним голосом.

Гости танцевали на паркете – десятки, сотни фейри в масках, в платьях из шёлка и бархата, в коронах из живых цветов и драгоценных камней, что сияли ярче любых звёзд. Они двигались плавно, парили над полом, и каждое их движение было слишком совершенным, слишком красивым, чтобы быть человеческим. Смех звенел в воздухе – лёгкий, беззаботный, жестокий в своём веселье.

Вдоль стен свисали гирлянды из белых роз – сотни, тысячи бутонов, что раскрывались прямо на глазах, источая тот самый аромат, от которого кружилась голова и становилось трудно дышать. Золотые ленты вились между ними, переплетались в сложные узоры, мерцали при свете свечей. Столы стояли вдоль стен, уставленные бокалами вина, что искрилось как жидкое золото, блюдами с фруктами и сладостями, украшенными съедобными цветами.

Это был бал, праздник, объявление.

И я знала – с той ужасающей определённостью, что приходит, когда все части головоломки вдруг складываются в одну картину – что именно собираются объявить.

Я узнала это место. Тронный зал Оберона. Сердце Летнего Двора.

Музыка начала стихать, становилась тише, медленнее, и толпа танцующих фейри начала расступаться, образовывая широкий проход к центру зала. Я видела, как они поворачивают головы, как шепчутся за масками, как улыбки расцветают на их губах – довольные, любопытные, предвкушающие зрелище.

И тогда я увидела его.

Оберон стоял у подножия трона, и дыхание оборвалось.

Он был одет в белое – цвет, который я никогда не видела на нём раньше – и это сделало его похожим на призрак, на видение, на что-то нереальное и недостижимое. Туника из тончайшего шёлка облегала широкие плечи и ниспадала мягкими складками до самого пола. Золотые нити были вышиты по краям – узоры солнечных лучей и дубовых листьев, что мерцали при каждом движении света. Плащ цвета расплавленного янтаря струился с его плеч, волочился по мраморному полу золотым потоком. На груди красовалась массивная брошь в форме солнца, усыпанная топазами, в которых горел живой огонь.

Волосы были зачёсаны назад, открывая лицо, которое я знала наизусть – каждую линию, каждый изгиб, каждую родинку. Резкие скулы. Сильный подбородок с едва заметной ямочкой. Прямой нос. Губы, которые я целовала столько раз, что запомнила их вкус лучше, чем собственное имя.

И глаза.

Янтарные глаза, в которых я тонула каждый раз, когда он смотрел на меня. Глаза, в которых плясали огоньки, когда он смеялся. Глаза, что темнели до цвета расплавленного золота, когда он целовал меня так, будто я была единственной вещью, что имела значение во всех мирах.

Но сейчас…

Сейчас в них не было ничего.

Пустота смотрела на меня из этих глаз – холодная, безжизненная, кто-то вырезал всё живое изнутри, оставив только красивую оболочку. Он стоял неподвижно, как статуя из золота и света, и не моргал, не дышал, даже не шевелился. Просто стоял, глядя куда-то поверх голов гостей. Его здесь не было. Душа уже ушла, а осталось только тело.

Что она с тобой сделала?

Вопрос прошептала мысленно, беззвучно, и почувствовала, как слёзы начинают жечь глаза, размывать зрение. Но я не отвела взгляд. Не могла.

Рядом с ним стояла она.

Сиэлла.

Платье цвета лунного света облегало её фигуру, подчёркивало каждый изгиб, каждую плавную линию. Ткань переливалась при каждом движении, сотканная из самого света луны. Серебристые волосы были уложены в сложную причёску – локоны, косы, украшенные белыми розами и крошечными бриллиантами, что мерцали осколками звёзд, упавших в волосы.

Она улыбалась мягко, нежно, триумфально.

Улыбка, что не коснулась глаз, но была идеально отрепетирована – скромная, застенчивая, полная радости. Идеальная маска для идеальной невесты.

Одна рука лежала на предплечье Оберона – лёгкая, изящная, но в этом прикосновении была собственническая уверенность. Вторая покоилась на округлившемся животе – нежно, защитно, демонстративно.

А он…

Он даже не посмотрел на неё.

Стоял, глядя в пустоту. Её не существовало. Ничего не существовало.

Что-то внутри меня надломилось – не сразу, не громко, а тихо, почти беззвучно, как трещина в стекле, что расползается медленно, но неумолимо.

Я вцепилась в камень пола окровавленными пальцами, чувствуя, как ногти ломаются, как кожа лопается под ними, но боль казалась такой далёкой, такой незначительной по сравнению с тем, что разворачивалось перед моими глазами.

Не смотри, отвернись, закрой глаза.

Но я не могла.

Зеркало держало меня, не отпускало. Невидимые цепи опутали грудь и тянули вперёд, заставляя смотреть на этот кошмар.

Музыка полностью стихла.

Толпа замерла, сотни глаз обратились к королю.

Все ждали, что он заговорит. Что объявит о помолвке своим голосом