Все началось с измены - Рина Рофи

быстрые, лёгкие шаги — босые ноги по прохладному полу. Я не успела обернуться, как сзади меня обхватили тонкие, но цепкие руки. Демид, уже в пижаме с каким-то супергероем, поспешно, почти что в отчаянном порыве, обнял меня за талию и на мгновение прижался щекой к спине.

— Спасибо, — прошептал он сдавленно, смущённо, и тут же, словно обжёгшись, отпустил и пулей умчался обратно наверх, в свой мир, где «большие мальчики» так не делают.

Я замерла посреди огромного холла, совершенно обескураженная. Это спонтанное, детское проявление чувств было таким неожиданным, таким искренним и таким… запретным в этом доме, что у меня перехватило дыхание.

И в этот самый момент мой взгляд упал на дальний конец холла. В проёме двери в гостиную стоял Маркус Давидович. Он не двигался. Его лицо в полумраке было нечитаемым, но поза выражала предельную собранность, будто он застигнут на месте преступления. Только не его, а его сына.

А чуть поодаль, у парадной двери, застыл Георгий. Его обычно бесстрастное лицо отражало редчайшую эмоцию — чистый, неподдельный шок. Его брови почти исчезли под линией волос, а рот был слегка приоткрыт. Казалось, он только что увидел, как по мрамору проскакал единорог, а не как «молодой господин» нарушил все мыслимые правила этикета.

Тишина повисла тяжёлым, звонким колоколом. Три взрослых человека, застывших в немой сцене, нарушенной импульсивной детской благодарностью.

Первым очнулся Маркус Давидович. Он медленно перевёл взгляд с пустой лестницы, куда скрылся сын, на меня. В его зелёных глазах было что-то сложное, не поддающееся расшифровке. Не гнев. Не раздражение. Скорее… глубокая, усталая задумчивость, смешанная с чем-то ещё.

— Георгий, — сказал он наконец, не повышая голоса, но его баритон прозвучал особенно чётко в тишине. — Проводите мисс Марию.

И, не добавив больше ни слова, он развернулся и скрылся в гостинной, тихо закрыв за собой дверь.

Георгий, словно по команде, стряхнул с себя оцепенение и снова стал невозмутимым majordomo. Он подошёл ко мне, чтобы открыть дверь.

— В среду, в пять, мисс Мария, — напомнил он ровным тоном, но в его глазах ещё читался отблеск недавнего потрясения.

Я кивнула, не в силах говорить, и вышла в прохладный вечерний воздух. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком. Но в ушах у меня всё ещё звучал тот смущённый шёпот: «Спасибо». И перед глазами стояла картина: шокированный Георгий и замерший в дверном проёме Маркус Давидович, застигнутый врасплох простой человеческой нежностью своего сына.

Я села в машину, завела двигатель и медленно выехала за ворота, которые снова закрылись за мной, отрезая тот странный мир от остальной реальности. И только тогда, в тишине салона, по щекам потекли слезы. Тихие, не истеричные. От усталости, от нахлынувших чувств, от осознания чудовищного контраста.

Они такие богатые. Неприлично, невообразимо богатые. А тот мальчик… он бедный. Бедный от самого элементарного — от простых человеческих эмоций, от материнской ласки, от сказки на ночь, от права быть просто ребёнком, а не «молодым господином». Я вздохнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Интересно, что с его мамой? Где она? Почему её нет? Или… она есть, но такая же холодная и далёкая, как всё в этом доме?

Дорога до своей квартиры на окраине Москвы прошла в размышлениях. Контраст был оглушительным: от мраморных холлов и тишины, нарушаемой лишь шагами прислуги, до знакомого грохота трамваев, запаха шаурмы из соседней палатки и пыльного подъезда.

Я поднялась к себе, бросила сумку на пол и повалилась на диван, глядя в потолок. И тут меня осенило. Чёрт. Завтра же вторник. Мне в институт надо. На кафедру. Защищать очередную часть диссертации перед научруком. К 12 доехать. Мысли немедленно побежали по накатанной колее: что надеть, какие материалы взять, как ответить на возможные вопросы…

А потом — ледяной укол страха. Только бы с Костей не пересечься. Лаборатория, кафедра, коридоры — всё это было его территорией. Его и Ланы. Я сжала кулаки. Нет. Это теперь моя территория. Моя работа, моя научная степень, которую я зарабатывала сама. Я не позволю ему отнять у меня ещё и это. Я буду держаться с холодным, профессиональным достоинством. Как Маркус Давидович, только без ледяной жестокости, подумала я с горькой усмешкой.

Я встала, чтобы приготовить ужин и собрать вещи на завтра.

Глава 7

Встреча

Утро началось с осознанного выбора одежды. Никакого шёлка и строгого карандаша. Сегодня я — сама себе хозяйка. Надела простую белую хлопковую блузку и тёплую юбку из твида до колена. Комфортно, академично, неуязвимо.

Доехала до университета на знакомом авто, сердце спокойно. Защита части диссертации прошла блестяще. Мой научный руководитель, пожилой профессор с умными глазами, задавал острые, цепкие вопросы о методологии анализа языка в социальных сетях.

— Мария, ваш тезис о том, что молодёжный сленг выполняет не только коммуникативную, но и племенную идентификационную функцию, интересен. Но как вы предлагаете отделить его от простого языкового упрощения?'

Я откинулась на спинку стула, чувствуя твёрдую почву под ногами. Это была моя территория.

— Спасибо за вопрос, Иван Петрович. Я как раз предлагаю критерий «закрытости». Упрощение доступно всем. А сленг, особенно в закрытых чатах или игровых сообществах, сознательно кодируется, становится паролем. Он не столько упрощает, сколько усложняет для непосвящённых, тем самым сплачивая группу. Вот таблица сравнительного анализа…'

Он кивал, делая пометки. Я отвечала чётко, с примерами из собранного корпуса текстов. В конце он улыбнулся:

— Отлично, Соколова. Видно, что работаете с материалом, а не просто пересказываете теорию. Продолжайте в том же духе.

Это был лучший комплимент. Я вышла из кабинета с лёгким сердцем. Моя профессиональная жизнь была в порядке.

И тут, в коридоре, наткнулась на Лану. Она выходила из аудитории, вся такая же… декоративная. Увидев меня, застыла, потом на лице появилась сладкая, фальшивая улыбка.

— Ой, привет, Машуль! — защебетала она.

Я остановилась, смерив её холодным взглядом.

— Лана, у тебя хватает наглости со мной разговаривать?

Её улыбка сползла. Она заёрзала.

— Ой, Машуль, ну прости… Он мне, так-то, тоже не нужен… — начала она оправдываться виноватым тоном. — Просто… ну, захотелось попробовать. И знаешь, даже не понравилось. Скучный он какой-то.

Во мне ничего не дрогнуло. Только лёгкое презрение. Они оба были одного поля ягоды — мелкие, самовлюблённые.

— Ну, прелесть, — сказала я ровно. — Могу сказать только спасибо. За то, что показала его настоящее лицо. И своё — заодно. Больше не попадайся мне на глаза.

Я прошла мимо, оставив её краснеть в пустом коридоре. Горький осадок был, но триумфа