Все началось с измены - Рина Рофи

разочаровать мальчика и, возможно, показаться слабой в глазах его отца. Сделать — значит устраивать цирковое представление под оценивающим взглядом Маркуса Давидовича. Взглянув на его лицо, я поняла, что он тоже ждёт. Молча. Но ждёт.

«Чёрт с ним, — подумала я. — Я же вправду умею».

— Ладно, — вздохнула я и подошла к турнику. Взялась за перекладину, почувствовав знакомое напряжение в мышцах предплечий. Сделала одно чистое, уверенное подтягивание. Потом второе. На третьем уже чувствовалась непривычка, но я доделала его до конца и спрыгнула, стараясь дышать ровно.

Демид захлопал в ладоши: «Ура! Круто!»

Я поправила блузку, стараясь не смотреть в сторону Маркуса. Но краем глаза видела, как он медленно кивнул, а тот самый интерес в его глазах стал ещё более явным. Это уже было не просто удивление. Это была… переоценка.

— Действительно, неожиданный талант, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал чуть мягче. — Георгий, пора. Демид, собирайся.

— Но па-а-ап…

— Сейчас же, — сказал отец, и в мягкости внезапно появилась стальная нить. Демид послушно подбежал к Георгию.

Маркус Давидович сделал шаг ко мне, снизив голос так, чтобы его не слышал сын.

— За диссертацию — поздравляю. И… спасибо. За сегодня. — Он кивнул в сторону площадки, где секунду назад визжал от восторга его сын. — В среду жду в пять. Не опаздывайте.

Он развернулся и пошёл к машине, не дожидаясь ответа. Я стояла, всё ещё чувствуя жар в щеках и лёгкое дрожание в руках от подтягиваний. «Спасибо». Это слово, сказанное им, весило больше, чем любые другие. И «жду в пять» звучало уже не как угроза, а почти как… приглашение.

Я медленно пошла к своей машине. Институт, Лана, защита — всё это отошло на второй план. В голове крутились зелёные глаза, наблюдавшие за мной н турнике, и сдержанное: «Впечатляет».

Я выдохнула, глядя вслед удаляющимся спинам. Картина начала складываться. Маркус Давидович был не просто «ходячим сексом» или холодным тираном. Он был… отстранённым. Строгим, в первую очередь, к самому себе. И его сын, этот маленький «молодой господин», был точной, хоть и несовершенной копией — закованным в броню взрослости, но всё же ребёнком, который отчаянно нуждался в простых вещах. В сказке. В игре. В том, чтобы его просто заметили и похвалили не за «субординацию», а за «сальто».

Я пошла к своей машине, всё ещё чувствуя в мышцах лёгкую дрожь от подтягиваний и странное тепло после его сдержанного «спасибо». И тут в кармане пальто завибрировал телефон.

Незнакомый номер. Но голос в трубке был знакомым, полным заговорщицкого восторга:

— Маша! Я взял телефон ваш у Георгия! Записал номер, когда он звонил! В среду давайте ещё в Соньку поиграем! Я научу вас голы забивать, вы же точно не умеете!

Это был Демид. Он не только стащил телефон, но и, видимо, выцарапал оттуда мой номер. Наглость и изобретательность, достойные его отца, но направленные в мирное русло. Я не могла сдержать улыбки.

— Демид, это же… не очень правильно, без спроса брать чужой телефон, — попыталась я сделать строгий голос, но не вышло.

— Ну я же не украл! Я посмотрел и вернул! — парировал он. — Так что, давайте? В футбол?

— Если будет время… и если мне разрешат, — осторожно сказала я.

— Я РАЗРЕШАЮ! — торжественно провозгласил он в трубку, и я даже отодвинула телефон от уха. — Всё, договорились! До среды, Маша!

Щелчок. Он положил трубку, даже не дожидаясь ответа. Я стояла у своей машины, держа в руках телефон, и тихо смеялась. Этот мальчишка с его «я разрешаю» был неудержим. И в его тоне снова звучало эхо отцовской властности, но сейчас оно казалось не пугающим, а смешным и трогательным.

Я дошла до своей машины, уже почти коснулась ручки двери, как услышала за спиной ненавистный, скулящий голос:

— Маша-а-а…

Чёрт. Костя. Видимо, поджидал меня у парковки после разговора с Ланой. Бежать было глупо и недостойно. Я медленно развернулась, надев маску ледяного спокойствия.

— Машуля, прости меня, умоляю… — он приблизился, и от него пахло дешёвым кофе и отчаянием.

— Нет, Костя. Всё. Окончательно.

— Ну, я ошибся! С кем не бывает⁈

— Со мной не бывает! — отрезала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — И с другими нормальными людьми — тоже.

— Ты уже нашла кого-то? Так быстро? — в его глазах вспыхнула ревнивая злоба. — Значит, ты меня и не любила!

— Ты совсем с головой не дружишь! — фыркнула я. — Моя личная жизнь тебя больше не касается. Вообще.

И тут он устроил спектакль. С театральным стоном повалился передо мной на колени, прямо на асфальт парковки.

— Прости меня, умоляю! Я всё исправлю!

— Не устраивай цирк! — сквозь зубы процедила я, чувствуя, как от этого зрелища начинает гореть лицо. — Иди к своей Лане. Ты ей, кажется, теперь тоже не нужен.

— Я был дураком! Но ты… ты мне нужна!

— А ты мне — нет. Навсегда.

— Нет! Я не верю! Ты всё ещё меня любишь! — он вцепился взглядом в моё лицо, и в его глазах была настоящая истерика.

— Костя, хватит цепляться! Отвали!

— Но Машулечка… ну котёночек… ну зайка моя…

Я закатила глаза к небу. Это было невыносимо жалко и пошло.

— Закончил? Всё. Дай мне сесть в машину и уехать.

— Машуль, где ты сейчас живёшь? Давай я приеду, мы поговорим…

— Костя, ты вообще не понимаешь слова «нет»? Отцепись!

Я попыталась отодвинуть его ногой, чтобы пройти к двери, но он пополз за мной, цепляясь за мою руку. В этот момент из-за спины раздался звонкий, повелительный детский голос:

— Отошёл от неё!

Мы оба, Костя и я, резко обернулись. На краю парковки стоял Демид. Его лицо было искажено гневом, маленькие кулачки сжаты. За ним, быстрым, решительным шагом приближался Маркус Давидович.

— Мария, я выскочил из машины! Увидел, что этот… этот тут слюни распускает! — выпалил Демид, указывая пальцем на Костю.

— Демид, всё хорошо, — попыталась я его успокоить, но голос дрогнул. — Иди к папе.

Костя, воспользовавшись паузой, поднялся с колен. Его взгляд скользнул по дорогому костюму Маркуса, по лицу, и в его глазах вспыхнуло гадливое понимание, смешанное с злобой.

— А-а-а… — протянул он с грязной усмешкой. — Значит, всё-таки нашла себе уже. Этого.

Маркус, подойдя вплотную, замер. Он даже не взглянул на Костю. Его глаза были прикованы ко мне, к моему перекошенному от стресса лицу, к слезе, которая, предательски, скатилась по щеке.

И тогда Костя, ободрённый молчанием, выдал то, за что ему не было прощения:

— Шлюха!

Я ахнула, почувствовав, как мир на миг погрузился в тишину. А в следующее