Бывшие. Я сильнее, чем ты думал - Марика Мур

Он подходит ближе. Почти вплотную. Не касается. Просто стоит рядом. И молчит.

Я поворачиваюсь снова. Смотрю на него. На эту чертову руку. На эту чертову щетину. И вдруг щемяще страшно.

— Не делай мне больно, — прошу. — Пожалуйста.

Он кивает.

— Только если сам себя по яйцам ударю, — усмехается.

Он улыбается. А у меня внутри — будто шарик воздуха. Чистого. Давно не было так.

И вдруг, тишина. Лёгкая. Не злая. Не напряжённая.

— Алексей, — говорю. — Останься.

Он кивает. Без слов.

Просто ставит цветы в воду. Снимает пальто. И остаётся.

И я чувствую себя в безопасности.

Громов ведёт себя у меня дома так, будто ключи у него в кармане были всю жизнь. Закатывает рукава белой рубашки — и без слов, без лишнего шума проходит мимо, будто не заметил, что я в полном офигении.

Он идёт к холодильнику. Смотрит внутрь. Закрывает.

— У тебя либо диета, либо ты не собиралась выживать, — бросает он, как диагноз, и достаёт телефон.

Я приподнимаю бровь.

— Ты хочешь заказать ужин? — спрашиваю.

Он даже не поворачивается. Просто что-то жмёт в телефоне.

— Уже заказал, — говорит.

И всё. Ни тебе «можно», ни «а ты что хочешь».

— О, отлично. Ужин по версии Алексея Громова. Премиум-диктатура вкуса?

Он только усмехается краем губ.

— Ага. Будешь есть — понравится. Я уверен.

Сажусь ровнее. Сердце почему-то стучит быстрее. В груди ощущение, будто сейчас что-то скажу — и всё изменится. Но говорить не хочется. Хочется просто смотреть, как он там ходит, чужой и свой. Как будто мы вообще близкие, не пытаемся друг друга победить в этой извращённой шахматной партии жизни.

Он оборачивается. Взгляд усталый, хищный. Но спокойный. Слишком спокойный, чтобы я в это поверила.

— Как ты решил вопрос с Валентином Михайловичем? — спрашиваю. Сама не понимаю, зачем. Просто хочу знать, что тот... не придёт больше. Хотя времени прошло не мало и его нет.

Лёша смотрит на меня, будто думает: говорить ли правду или отшутиться. Но отвечает:

— По своим связям. Не парься. Ни он, ни его «зятёк» к тебе больше не подойдут. Сегодняшнего дня второму точно хватит на всю оставшуюся жизнь. Я проследил.

— Так просто?

— Просто. Когда ты знаешь, куда нажимать.

Он садится рядом, слишком близко. Я чувствую тепло его тела, запах древесного одеколона, немного гари и… крови.

— У тебя… — я поднимаю его руку. Костяшки разбиты. — Больно?

Он молчит. А потом смотрит в глаза.

— Неважно. Главное — теперь тебя никто не тронет.

Я не знаю, что сказать. Сердце скачет, как загнанная лошадь. Я прикасаюсь к его руке — мягко, почти по-девичьи.

— Спасибо.

Он кивает. Тишина.

— Кстати, — говорю, внезапно вспоминая, — у тебя хороший брат. Мне понравился.

Я не специально. Но вижу, как на секунду в его глазах мелькает ревность. Настоящая. Острая. Прямая, как удар. Он тут же прячет её. Стирает с лица, как деловой костюм к вечеру. Но я-то увидела.

И это… чёрт. Это приятно. Эта искра. Я не мазохистка, но чертовски приятно знать, что не только он влияет на меня, но и я — на него.

— Почему без костылей часто, разве уже можно? — спрашивает вдруг.

Я вздыхаю.

— Учусь ходить. Учусь жить заново.

— Быстро ты.

— Возможно, слишком. Но если бы не ты, Лёш… — я смотрю в глаза, — может, я бы и не стала снова жить и бороться.

Он молчит. Но я вижу, как внутри него это что-то делает. Как шевелится. Он привык быть причиной боли, страха, побед. А тут он — причина чужой силы.

Он тянется к моей щеке. Просто прикосновение. Тепло. Ни к чему не обязывающее — но у меня сердце делает сальто.

— Значит, живи, Надя, — говорит он тихо, но с той самой его уверенностью, от которой мурашки по коже. — Живи — и не давай больше никому тебя ломать. Даже мне.

Я не знаю, плачу я или улыбаюсь. Возможно, и то, и другое.

А в дверь звонят. Привезли ужин.

Жизнь продолжается… наверное.

ГЛАВА 17

Надя

Я не знаю, в какой именно момент воздух в квартире стал другим.

Может, когда он взял мои руки.

Может, когда смотрел на меня слишком долго, не отводя глаз.

А может, когда я поняла, что если он сейчас уйдёт — я этого не переживу.

Он не прикасался ко мне, не торопил, не шёл в наступление.

Просто… был рядом. Говорил мало, но в каждом слове — вес, огонь, что обжигает через ткань.

А потом — просто лёг рядом. На этом диване, чертовски тесном для двоих. Я притворялась, что смотрю фильм. Но чувствовала, как его плечо рядом. Как его дыхание меняется.

Как напряжены мышцы. Как сдерживает себя.

— Алексей…

Он не ответил. Я повернулась. И встретила его взгляд.

— Я не игрушка.

— Знаю.

— Я не знаю, что ты со мной делаешь.

— Я тоже, Надя. Я тоже.

Я потянулась первой. Губы — вслепую, по инерции. Словно падала с высоты, но не было страха. Он поймал меня. Принял. Ответил.

Сильные руки, такие уверенные — и осторожные. Он будто боялся раздавить. А я боялась, что он вдруг остановится.

Когда мы были на пике, уже без слов, без одежд, без защиты — он шепнул на ухо:

— Я тебя хочу не на раз, Надя. Не на ночь. Понимаешь?

И я поняла. И не испугалась.

* * *

Я не хотел. Точнее, хотел — до потери рассудка. Но не планировал. Не так. Не сейчас.

И уж точно не в ту ночь, когда по-хорошему надо было просто оставить её — живой, сильной, в покое.

Но, чёрт… Я слишком долго жил в аду. А она — как кусок чистого неба. Надломленного, да. С чернотой. Но настоящего.

Когда она прижалась — я держался. Когда обняла — я вздохнул. Но когда поцеловала — сдался.

Это не про страсть. Не про желание. Это про неё.

Я входил в неё, как будто возвращался домой. Говорят, мужчины находят своё успокоение в коже женщин, которых любят.

Ложь. Я в ней нашёл огонь, который сжигает всё лишнее. Оставляет только правду.

Я не был нежным. Я был тем, кем она сделала меня — яростным, резким, настоящим. Она стонала тихо, но с каждым разом — будто признавалась в чём-то, о чём не говорила даже себе.

Я знал: это больше, чем просто ночь.

Когда всё закончилось, она лежала на