Бывшие. Я сильнее, чем ты думал - Марика Мур

И только одно знал точно: я её не отпущу. Пусть потом будет ад. Пусть всё сгорит. Я всё равно выберу её.

* * *

Я проснулась от запаха кофе.

Он уже был одет, стоял у плиты. Чёртова картина мира: мужчина у моей плиты. Готовит. Молчит. Ждёт.

— Доброе утро, — сказала я.

Он не повернулся. Только хмыкнул.

— Проснулась. Значит, выжила.

Я подошла, пусть и сильно хромая.

— У тебя с рукой всё в порядке?

— Да. Придурок с кривым носом — не первый в списке, кто о нём теперь жалеет.

Я усмехнулась.

— Ты с ним ещё хочешь иметь что-то общеее?

— Нет.

— Тогда…

— Тогда что?

— Тогда вот это — было не случайно.

Он поставил чашку передо мной.

— Ты моя, Надя. Хоть ты и будешь пытаться это отрицать. Хоть через суд. Хоть через костыли. Хоть через слёзы. Я всё равно заберу тебя.

И ушёл — без поцелуя. Как молния, которая бьёт — и оставляет ожог.

Через день мне позвонили из прокуратуры. Заявление по аварии закрыто. Закрыто без объяснений.

Я вышла на улицу — и увидела у подъезда чёрный седан. В нём сидел Алексей. Кивнул мне. Просто так. Без улыбки. Без слов.

И я поняла — игра в кошки-мышки закончилась.

Теперь это — настоящее. И отступать поздно.

Он подал мне руку, чтобы помочь сесть в машину.

Как будто это было обычным жестом. Как будто он делал это не в сотый раз, а в первый — но уже знал, как правильно.

Подхватил под локоть, прикрыл дверцу аккуратно, как стекло в музее. Сел за руль. Молча. Двигатель завёлся, и внутри меня всё— тоже.

Я смотрела на него сбоку, на его профиль. Суровый. Сдержанный. Тот самый профиль, с которым можно идти в ад и знать, что вернёшься. И всё равно… сердце ныло.

— Алексей, — сказала я тихо. — Что ты сделал с делом по аварии?

Он не сразу ответил. Сначала перестроился. Потом убавил музыку. Потом просто кивнул, будто сам себе.

— Уладил.

— Что значит — уладил?

— Значит, что теперь это — не твоя и не моя проблема.

Я сжала руки в коленях, чтоб не сорваться.

— То есть ты просто… замял дело?

— Да. Своими силами. Законно, насколько это возможно. Быстро — насколько было нужно.

Он сунул руку в карман и достал плотный конверт. Положил его мне на колени.

— Вот.

— Что это?

— Карта. И документы на счет на твое имя.

— Алексей…

— Там — компенсация, Надя. За то, что я сделал. За то, что ты пережила. За то, что я не был рядом, когда должен был быть и подпустил к тебе твоего уродца бывшего.

— Ты… решил купить меня?

Он сжал руль так, что костяшки побелели.

— Нет. Не купить.

Он развернулся ко мне, взглянул прямо. Слишком открыто, слишком честно.

— Я просто даю тебе то, что должен. Как мужчина. Как виновник. Как человек, который, может, и не умеет жить по учебнику, но умеет отвечать за последствия.

— Это… это больше, чем компенсация, Лёша.

— Да.

— Это десять миллионов.

— Да, Надя.

— Ты с ума сошёл?

Он выдохнул. Глубоко. Медленно. Как будто этот разговор разрывал его изнутри.

— Я сошёл с ума, когда понял, что не могу без тебя.

— Алексей…

— Я не прошу простить.

— Тогда чего ты хочешь?

Он молчал. А потом сказал просто:

— Я готов сесть. За аварию. За то, что нервировал тебя и выводил. За все готов понести наказание. Я готов, если ты скажешь, что этого хочешь.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что мне плевать на приговор.

— Ты не шутишь?

— Ни на грамм.

Он положил руку на мою. Тяжёлую, сильную, как якорь.

— Я не двигаюсь с места без тебя, Надя. Я пытался. Но всё, что делаю — впустую. Знаешь, как это? Открывать глаза и чувствовать, что день не начался. Потому что ты не рядом. Потому что ты даже не смотришь в мою сторону.

Он сглотнул. Глаза вдруг стали старше, чем его возраст. Как будто сорок с лишним, не тридцать восемь. Как будто он устал. По-настоящему.

— Ты — моя остановка. Моя точка. Или конец. Я готов всё потерять. Но не тебя. Поняла?

Мне не нужно было спрашивать, блефует ли он. Он не блефовал. Это не был красивый жест.

Это был приговор, вынесенный себе — на всякий случай. Если я скажу: "Уходи". Если скажу: "Не интересно".

Я держала этот конверт в руках. Он был тёплым. Как будто внутри — не деньги, а сердце. Его.

Сердце человека, который впервые решил довериться. Который не умел любить по-правильному. Но любил — вразнос, до боли, до крайности. И выбрал меня. Без гарантий. Без обратного билета.

Я ничего не ответила. Просто положила ладонь на его руку.

Он понял. Не сразу. Но понял. По дыханию. По взгляду. По тому, как слёзы не потекли — но нависли.

Мы ехали молча. Но тишина в салоне больше не была давящей. Она была как перерыв после бури.

Перед тем, как снова вздохнуть. И жить. Сначала жить. Вместе. А дальше — как получится.

ГЛАВА 18

Громов

Я не привык предупреждать дважды.

Если человек не понял с первого — значит, дальше пусть не обижается. Я играю по правилам, пока понимаю, что это игра. Но когда кто-то переходит черту и касается моего — тут уже не про правила. Тут про инстинкты. Про кость, которую у тебя из пасти пытаются выдрать. Пусть глупое и животное сравнение, но какое есть.

А Надя — моя. Пусть эта фраза звучит как-то по-скотски или по-мужицки — плевать.

Моя. Женщина, за которую я поставлю под откос хоть дело, хоть судьбу.

После разговора в машине, когда она почти не сказала ничего, но ладонь свою положила — я понял. Это было больше, чем «да». Это было: я верю тебе. А такое доверие или защищаешь зубами, или теряешь навсегда.

Вот я и выбрал первое.

Весь следующий день я провёл не в офисе. Не в переговорах. А на связи. С нужными людьми.

Не спрашивайте, как. Просто позвонил тем, кто умеет слушать быстро, делать — молча.

Задал один простой вопрос:

— Кто из окружения Коршунова был в курсе всей возни вокруг Нади?

Список пришёл через полтора часа.

И всё, что мне надо было — поимённо.

Кто звонил матери, кто сливал адрес, кто пытался «по-свойски»