Училка для бандита - Мила Дали

Главное — Аня. Она жива. Испугана, но жива.

Я подбегаю к ней, разрезаю веревки, срываю скотч. Она бросается мне на шею, рыдает.

— Дамир… Дамир… я так боялась…

— Все хорошо, Аня, все хорошо, — глажу ее по волосам, целую заплаканное лицо. — Я здесь. Я с тобой. Все кончено.

Глава 18

Анна

Кровь. Запах пороха. Его искаженное от ярости лицо.

Я никогда не забуду тот вечер на заброшенном складе. Я думала, это конец. Что я больше никогда не увижу Дамира, не почувствую его прикосновений. Ужас сковывал каждую клеточку моего тела, когда Вадим приставил нож к моей щеке.

А потом был Цербер. Безжалостный, стремительный, смертоносный. Он двигался, как хищник, как машина для убийства. Звуки выстрелов оглушали, крики боли смешивались с его рычанием. Я зажмурилась, молясь всем богам, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы он остался жив.

Когда все стихло, я боялась открыть глаза. Боялась увидеть его мертвым. Но он был жив. Раненый, но живой. И он спас меня. Снова.

Мы не едем в больницу. Вместо этого Дамир звонит кому-то. За нами быстро приезжают его люди. Оказывают Дамиру первую помощь, помогают сесть в машину.

— Напали со спины, как крысы, — зло хрипит Дамир. — В стиле Вадима.

Я лишь киваю. Когда я выходила из дома сестры, казалось, что все под контролем, но неожиданно во дворе появились черные тонированные машины. Они окружили меня со всех сторон. Из салонов стали выходить громилы в балаклавах. Охранники пытались защитить меня, но тех мерзавцев было слишком много. Я бежала, но меня догнали. Надели на голову черный мешок…

Через полчаса, которые кажутся мне вечностью, в квартире Дамира появляется пожилой сурового вида мужчина с непроницаемым лицом и руками хирурга. С собой у него старомодный медицинский саквояж. Мужчина не задает вопросов. Он не смотрит на меня. Он просто молча раскладывает на кухонном столе свои инструменты, и от запаха антисептика у меня начинает кружиться голова.

Я сижу рядом с Дамиром на диване, вцепившись в его здоровую руку, как в спасательный круг. Мужчина работает быстро и сосредоточенно. Вижу, как игла входит в кожу Дамира, как стягиваются края раны.

Я заставляю себя не отводить взгляд, хотя все внутри меня сжимается в тугой болезненный комок. Дамир морщится, но он не издает ни единого звука. Только его пальцы крепче сжимают мою ладонь. Я чувствую его боль через наши сцепленные руки, она течет по мне, как яд, и я молюсь, чтобы это скорее закончилось. Я должна быть сильной для него. Я не заплачу. Не сейчас.

Когда врач уходит, забрав с собой запах лекарств и оставив после себя лишь ватные тампоны с кровью, Дамир долго смотрит на меня. Этот взгляд тяжелее, чем молчание. В его глазах — целый океан боли, вины и такого отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.

— Прости меня, — его голос — надтреснутый шепот. — Прости, что втянул тебя в это. Я должен был предвидеть.

Каждое его слово — как удар. Вина, которую он взваливает на себя, кажется мне невыносимой.

— Не вини себя, — высвобождаю свою руку и касаюсь его щеки, поглаживая колючую щетину. — Это не твоя вина. Это… это твой мир. И я знала, на что иду, когда решила быть с тобой.

Хотя, если быть до конца честной с самой собой, я и представить не могла, что все будет настолько страшно. Я думала, что его прошлое осталось в прошлом, но оно, оказывается, живое, как дышащее чудовище, которое в любой момент может ворваться в нашу дверь.

— Ты не должна была это видеть. Ты не должна была это переживать. — Дамир качает головой, его взгляд устремлен куда-то сквозь меня. — Ты заслуживаешь другой жизни. Спокойной. Нормальной.

Нормальная жизнь? Что это такое? Серая безликая рутина, от которой я бежала? Жизнь без него? Нет. Эта мысль страшнее любого склада и любого ножа.

— А ты, Дамир? — спрашиваю я тихо, заглядывая ему в глаза. — Ты заслуживаешь такой жизни?

Он горько усмехается, и эта усмешка ранит меня сильнее, чем крик.

— Я? Я уже давно забыл, что такое нормальная жизнь. Моя жизнь — это война. И, кажется, она никогда не закончится.

— Закончится, Дамир, — говорю с твердостью, которой сама от себя не ожидаю. Беру его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на меня. — Мы сделаем так, чтобы она закончилась. Вместе. Ты слышишь меня? Вместе.

* * *

Следующие несколько недель сливаются в один длинный тревожный день. Наш дом превращается в золотую клетку, в неприступную крепость. Дамир почти не выходит. Его люди постоянно дежурят у дверей, в подъезде, во дворе. Я чувствую их присутствие, даже когда их не вижу. Воздух в квартире наэлектризован напряжением.

Дамир сосредоточен, мрачен. Он ходит по комнатам, как тигр в клетке, его телефон разрывается от звонков. Я слышу обрывки его разговоров — короткие приказы, которые заставляют кровь стынуть в жилах. Я понимаю, что он к чему-то готовится.

Но я стараюсь создать островок нормальности в этом океане напряжения. Готовлю ему его любимые блюда, хотя он почти ничего не ест, лишь рассеянно ковыряет вилкой в тарелке. Завариваю чай. И читаю ему вслух. Как когда-то там, в колонии, когда мой голос был единственным, что могло пробиться сквозь его броню. Я читаю ему стихи, рассказы о далеких странах, о любви, о море, о мирах, где нет выстрелов и предательства. Иногда Дамир закрывает глаза и слушает, и тогда морщины на его лбу разглаживаются.

И в эти редкие моменты я вижу не безжалостного Цербера, а моего Дамира. Уставшего, израненного, но моего.

Каждую ночь я засыпаю в его объятиях. Он прижимает меня к себе так крепко, словно боится, что я растворюсь. Я слушаю биение его сердца — сильное, ровное, единственное, что сейчас имеет смысл.

Здесь, в кольце его рук, я в безопасности. Несмотря ни на что. Потому что он рядом. Мой сильный, мой смелый, мой раненый Цербер.

Однажды вечером он отрывается от очередного телефонного разговора, отдает последний приказ и поворачивается ко мне. Выглядит уставшим. Он подходит, садится рядом и берет мои руки в свои.

— Нам нужно уехать, — твердо заявляет. — На время. Пока все не уляжется.

— Куда? — мой голос звучит как эхо в тишине.

— Далеко. Туда, где нас никто не найдет, — смотрит мне в глаза. — Где мы сможем быть…