Эти вечные кости - Мэгги Ферн

— Конечно, маленькая Syringa. Но завтра кое-кто придёт починить крышу. Пожалуйста, не стесняйся просить всё, что тебе может понадобиться.

Он направляется к двери, и даже этот грациозный крупный мужчина словно волочит ноги. И тут моё тело решает отомстить мне. Ещё один спазм, пронзающий живот, сопровождается тёплой струёй жидкости. Мои глаза расширяются от ужаса на мгновение, прежде чем я беру себя в руки — и поднимаю взгляд, встречая его глаза.

О боже, пожалуйста, избавь меня хотя бы от одного унижения.

— Отлично! — пищу я. — Пожалуйста, ты можешь идти.

Почти выталкивая вампира из его собственного жилища, потому что из-за моего ежемесячного недомогания, я явно потеряла всякое чувство самосохранения. Мой взгляд цепляется за чёрные вены на его шее и проблеск белых клыков, прежде чем я захлопываю дверь у него перед носом, размышляя, не утопиться ли в ручье.

Я выдерживаю час, прежде чем приподнять юбки — час, сидя в собственной крови, прежде чем осмелиться встретиться с очередным предательством моего тела. Перебираю в уме вихрь мыслей.

Монстры реальны.

Вампиры реальны.

И я внезапно оказалась на службе у одного из них — с работой, которую не могу выполнить.

У меня начались месячные посреди леса.

Я всегда старалась видеть светлую сторону, гордилась своим самообладанием. Выросшая среди людей с бурными, яркими эмоциями, я никогда не чувствовала, что для моих чувств остаётся место. Ещё один человек, рыдающий или кричащий — от радости или от боли, — казался лишним. Казалось, мой голос станет тем самым, что перевесит чашу.

Поэтому я оставалась милой.

Молчаливой.

Стоической Молли.

Добродушной Молли.

Покладистой Молли.

Всё было не так; я никогда не была такой. Бездна была переполнена, и мой голос — всего лишь бесполезная пища для неё. Ещё один крик, потерявшийся в какофонии. Во вселенском хоре страдания. Рывок рыдания, что срывается с меня, — это уже не плач, а крик. Рёв разочарования и… ярости. Страха и неопределённости. Однообразия и неотвратимой реальности моего положения — я снова во власти мужчины.

Монстры реальны.

Я вся в крови.

И мне больно.

Ярость зарождается, как пузырь жара в груди — покалывание, зуд, который впервые в жизни требует выхода. Я чувствую, как она, словно пламя, поднимается по горлу, обжигает обветренные губы, когда я сжимаю их, кусаю — будто это может её остановить. Не может.

Я кричу.

Руки болят, пока я колочу кулаками и царапаю пол хижины. Наконец я понимаю, почему они так часто это делали. Кажется, стоит начать — и уже невозможно остановиться. Я спотыкаюсь, вставая на ноги; новый спазм пронзает живот, и я снова чувствую его… глубоко в самой сердцевине моего существа. Аромат пряностей и кедра наполняет ноздри, но это не останавливает меня. Сердце бешено стучит в такт пульсу; кровавый след, струйка ненависти к себе сопровождают мой погром — я рву постельное бельё, швыряю кастрюли и сковородки, инструменты и безделушки, подарки. Я рыдаю, потому что скучаю по дому. Потому что я в безвыходном положении, потому что нет спасения, нет пощады — хотя вокруг изобилие всего.

Хоть раз я хочу быть неблагодарной.

Несговорчивой.

Неразумной.

Я хочу сказать «нет» — и чтобы кто-то меня услышал.

— ЧЁРТ! ЧЁРТ! ЧЁРТ! — кричу я, пока голос не срывается от силы крика. Когда я начинаю снова, он хриплый. Я кричу на своих матерей и сестёр за то, что позволили этому случиться, за то, что не увидели его истинную сущность. Кричу на лес за его непролазную гущу, за то, что едва не убил меня. Кричу на Лиса за то, что спас меня, на Элрика — за то, что он просто существует. За его доброту, помощь, потому что не могу понять зачем, и груз, давивший на плечи, лишь сменился другим. Я кричу, потому что родилась в Новом Эдеме, потому что родилась, чтобы кровоточить и рожать, потому что не умею читать и писать ни единого слова. Потому что не могу выполнить работу, которую он мне поручил, и слишком стыжусь признаться в этом. Я кричу за тех, кого оставила позади, потому что они не могут себе этого позволить. За каждую вынужденную невесту, одетую в белое и умащённую маслами с запахом корицы. Я кричу.

Его нигде не видно, когда я вылетаю из хижины, оставляя за собой след из разрухи, соплей и слёз. Единственный признак того, сколько длилась моя истерика, — почерневшее небо. Его нет, но я чувствую его — эти пронзительные глаза, заполнившие мои сны и ставшие молчаливым спутником за какие-то недели, будто я знала их всю жизнь. Я чувствую его — тень, мелькающую в уголке зрения, пока смотрю, как мои босые, загрубевшие ступни топчут мягкую траву. Загорелая кожа, окрашенная моей кровью. Прерывистый вздох вырывается из саднящего горла, когда я вхожу в воду, заходя глубже, чем когда-либо осмеливалась. Я чувствую, как это бурлит внутри меня. Чувствую, как он тянется, касается меня этим своим навязчивым способом.

Я окружена.

Я задыхаюсь.

Я в ловушке.

Я погружаюсь под ледяную воду, руками впиваясь в камни, взбалтывая ил, который застилает зрение, пока удерживаюсь там, не дыша. Тысяча мыслей, шёпотов сомнений и ненависти к себе кружатся в сознании. Страх и неуверенность. Волнение и острое предчувствие. Тьма клубится вокруг, окутывая и обещая конец. Я остаюсь так, даже когда лёгкие пронзает боль. Остаюсь неподвижной, не моргая, не существуя — пока не убеждаюсь, что больше не могу, и всё же сижу. Сижу, пока внутренний крик не затихает, зрение не меркнет, пальцы всё глубже впиваются в камни. Мой разум — впервые, возможно, за всю жизнь — проясняется. Как будто вода может подавить даже самое худшее во мне. Может забрать всё.

Всё.

Лёгкие сжимаются в груди, болят, когда я крепко зажмуриваюсь, заставляя себя сделать первый вдох — и втягиваю ледяную воду в лёгкие, когда что-то нарушает водную гладь вокруг меня. Не одно, а множество чего-то скользит по моей коже. Глаза резко открываются, встречая сшитый на заказ пиджак, когда меня вырывают из глубин. Его голос возвышается над моим гортанным кашлем, пока тело отчаянно пытается вытолкнуть воду. Единственное слово поражает меня — имя, которое он мне дал. Красивое, хотя я не знаю его значения.

— Syringa.

Но это гораздо больше. В этом — тревога, боль, понимание, будто это существо, выходящее за пределы моего осмысления, каким-то образом… понимает эту грызущую боль, которую