Эти вечные кости - Мэгги Ферн

я вижу… когти — тёмные полосы впиваются в его ладони, что уже тревожно, но то, что я вижу дальше, заставляет сердце остановиться, а чувствительное место внутри пульсировать в такт с ним: он велик. Ощущение того, что… тебя желают, не похоже на то, что бывает в первый раз. Я не боюсь, даже когда встречаю его взгляд, обнаруживая в нём тот голод, что сводит с ума мужчин.

Но Элрик — не человек.

Он нечто большее.

Гораздо большее.

Тот самоконтроль, о котором он говорил ранее, спасает нас обоих. Его голос глубокий и… болезненный?

— Уверен, ты нуждаешься в отдыхе. Не беспокойся о ванне — другие опустошат её завтра. Отдыхай, маленький человечек. Селки принесла ткань, которая может понадобиться тебе во время…

— Спасибо, Элрик. За всё, — торопливо выпаливаю я, уже достаточно опозорившись за день.

Его взгляд теряет отстранённость, когда он подходит ко мне, прохладные пальцы вызывают мурашки на коже под водой, скользя по моей челюсти. Его ленты исчезли.

— Конечно, Молли, — это последнее, что он говорит, прежде чем уйти.

Я лежу в воде, пока она не остывает, кожа становится мягкой от роскошных мыл, пахнущих цветами. Долго укутанная в простыни, слишком изысканные для этого места. Я благодарна селки за ткань для моих месячных, хотя спазмы продолжают мешать сну. В те моменты, когда я погружаюсь в дремоту, меня не встречают тёмные леса, пустыня, которую я называла домом, или кошмары о нём. Меня встречают холодная кожа, чернильные глаза и голос, заставляющий пульс подскакивать, пробуждая новое напряжение там, где я никогда его не чувствовала. Мои сны наполнены вампиром, но едва ли я могу считать их кошмарами.

Элрик

Особняк гудит вокруг меня — непрестанный гул перешёптываний и приглушённых разговоров бьёт по ушам, пока я бесцельно мечусь по коридорам. Наконец-то, спустя десятилетия, причина совсем иная. Там, где прежде царили безумие, сомнения и тревога, боль и вина… теперь — волнение. Тревожное предвкушение, глубоко засевшее в груди, неотступная срочность. Для меня время одновременно и заимствованное, и бесконечное: человеческая жизнь пролетает в мгновение ока. Прекрасная душа, утраченная из-за лёгкого снежного покрова в ночи. Её призрак идёт рядом со мной, её портреты словно подстёгивают меня, — и из тёмного зала вырывается рычание.

Шесть дней.

Шесть дней она отвергала меня, отказывалась видеть. Её всхлипы и стоны боли терзали мне грудь, пока я бродил неподалёку, крался вокруг хижины. Лишь ощущение её вечнозелёных глаз, следящих за моей тёмной фигурой из окна.

Иди к ней сейчас.

Ты должен.

У тебя остаётся всё меньше времени.

Приближающиеся шаги едва заставляют меня остановиться — мои ленты впиваются в роскошные, проклятые стены моего дома. Они разом выпрямляются, обвивая несчастное создание, осмелившееся ступить на мой порог. Оно издаёт болезненный вздох, когда я сжимаю его горло, проверяя, сколько силы нужно, чтобы оторвать голову от шеи. Я продолжаю шагать, волоча существо за собой, пока меня не прерывает другой скрипучий голос:

— Сэр, кажется, вы его убиваете.

— Да, конечно, убиваю, — рычу я, резко поворачивая голову к пятнистой морде химеры. Только тогда я бросаю взгляд на то, что терзаю. С раздражённым звуком отпускаю теневое создание — его маленькие крылья трепещут, когда он падает.

— Его прислали сюда, чтобы накормить вас. Прошло уже…

— Она получила мой подарок?

Химера вздыхает; его голова — нечто среднее между ящерицей и человеком, вытянутая морда искажена досадой.

— Да, она забрала его внутрь.

Я выпрямляюсь, приводя в порядок свой неряшливый вид.

— Хорошо.

Молчание длится всего несколько секунд, прежде чем я оборачиваюсь к нему, стараясь сохранить самообладание — запах его мерзкой крови удлиняет мои клыки, пока они не царапают нижнюю губу.

— Она… выглядела довольной?

Он поднимает руки в раздражённом жесте; его полупрозрачный мех бледно контрастирует с тяжёлыми зелёными чешуями в солнечном свете.

— Да, полагаю, она выглядела довольной. Сэр, я должен настоять, чтобы вы поели. Если позволите, я могу отправить нефилима в город и добыть человека…

— Нет, — рычу я, и мои ленты резко тянутся к нему, словно их тоже оскорбляет эта мысль.

— Она ещё ни разу не заговорила с вами на этой неделе. Когда вы голодны, вы далеко не очаровательны, Элрик.

Я лишь смотрю на него в упор. Он знает: на этот счёт я не уступлю.

— Я жду.

— Ради женщины, которая не хочет иметь с вами…

— Достаточно.

Приказ вырывается громогласным раскатом, грудь вздымается от гнева, жажда обостряет эмоции до предела.

— На всё нужно время, сэр.

— Никто знает это лучше меня.

— Если вас сдерживает боль, возможно… — Он вздыхает, осознавая бессмысленность своих слов, и бросает взгляд на портреты, украшающие коридоры по пути в мои комнаты. Прекрасные, нежные черты и мягкие глаза следят за каждым моим движением. Картины разнообразны: от туго завитых волос и кожи глубокого умбристого оттенка до прямых белых прядей и кристально-голубых глаз. Все они столь же восхитительны, как и предыдущие. Все — ещё одна рана на том, что осталось от моей истрёпанной, изношенной души. Как такое возможно? Что бессмертное существо может так изнемочь? Что мои кости могут устать, а обещание смерти, освобождения, остаётся столь недостижимым. Не из-за недостатка попыток.

Моих и чужих.

Я не могу умереть.

Кто бы знал, что то самое, за что я мстил, к чему стремился, что похищал и осквернял, станет моей погибелью. Что вечность, которой я упивался все эти годы, окажется тем, что вновь и вновь ставит меня на колени, на грань безумия. Вечность… и запах сирени, противостоящий угасанию моего рассудка, — нежные, тёплые прикосновения и вздохи между мягких губ.

— Я пойду к ней.

— Очень хорошо, сэр.

Я игнорирую нефилима, появившегося за моей спиной с моим пальто. Его золотистая кожа скрыта униформой слуги, хотя его, в основном, не замечают. Как и всех остальных. Сверхъестественные существа, нашедшие приют в моём доме, притянуты сюда той самой магической силой, что превратила этот город в тюрьму. Той, чьи стены я выстроил из крови и жадности. Проклятье, нависшее, словно тупой меч, рассекающее нас всех на бесформенные полосы. Он спотыкается, быстро отступая с раздражённым фырканьем, когда я вылетаю из особняка. Существа на моём пути разбегаются — все, кроме селки. Её бледные, полные надежды глаза тускнеют, когда я не прошу её следовать за мной.

— Ты отвратительный лакей, — ворчит она на него, всё ещё злясь, что вынуждена делить обязанности по поместью даже спустя почти двести лет. Не то чтобы ей нужна была помощь, — и толку от него немного. Я