Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

Он наклонился к моим губам, и я почувствовала жар его тела сквозь слои шелка и жесткий корсет. Это был вызов. Искры, которые летели между нами в кабинете, снова вспыхнули, но на этот раз — в присутствии всего двора.

Но размышлять мне не дали. Прасковья впорхнула в нишу окна, ее лицо было бледным и перепуганным.

— Ваше Сиятельство… Анна Александровна… Посыльный от Ее Императорского Величества!

Я мгновенно подобралась. После вчерашнего триумфа и этого танца… Государыня хотела меня видеть. И я чувствовала, что этот разговор не будет приятным.

Я велела Прасковье быстро приготовить мне платье из темно-бордового бархата. Оно было строгим, но элегантным, без лишних кружев, подчеркивающим серьезность моих намерений. Волосы мы гладко зачесали назад, украсив лишь простой жемчужной нитью. Я хотела выглядеть не как легкомысленная фрейлина, а как женщина, готовая держать удар.

Когда я вошла в Малый кабинет Государыни, Екатерина Алексеевна сидела за своим письменным столом. Я присела в глубоком, почтительном реверансе и замерла, ожидая позволения выпрямиться.

Наконец Императрица отложила перо. Она медленно подняла голову и посмотрела на меня своим пронзительным, синим взглядом. В нем не было вчерашней мягкости. В нем была сталь и холод.

— Встань, Одоевская, — голос ее прозвучал глухо, с тем самым немецким акцентом, который становился сильнее, когда она была недовольна.

Я выпрямилась, опираясь на свою трость.

— Вызов Императрице в присутствии всего двора… Оригинально. Смело. Все кавалеры сегодня были у ваших ног. Кроме одного. И именно этот кавалер сейчас стоит у ваших дверей.

Она сделала паузу, словно давая мне возможность оправдаться. Но я молчала. Я знала, что любое мое слово может быть использовано против меня.

Екатерина Алексеевна взяла со стола золотую табакерку и принялась вертеть ее в пальцах.

— Граф Александр Куракин — не для тебя. Ты поняла меня?

— Я поняла вас, Ваше Императорское Величество, — я снова присела в реверансе, стараясь, чтобы голос звучал покорно.

— Можешь идти.

глава двенадцатая

Глава 11. Дары Кощея и золотые цепи

Путь от Тронного зала до моих покоев казался бесконечным. Я не помнила, как миновала анфилады, как кивала в ответ на фальшивые, сочувственно-завистливые улыбки фрейлин и ехидные шепотки за спиной. Мой мозг, привыкший в прошлой жизни просчитывать сложные проекты и выходить из кризисных ситуаций, сейчас буксовал, отчаянно пытаясь найти выход из ловушки, в которую меня загнала Государыня.

Брак с семидесятилетним старцем. Это был не просто политический ход или забота о сироте. Это была изощренная, демонстративная порка. Екатерина Великая показывала всему двору — и, в первую очередь, графу Александру Куракину, — кто здесь настоящая власть. Я была лишь пешкой, которую смахнули с доски, чтобы преподать урок Ледяному графу.

Я толкнула тяжелые дубовые двери своих покоев, мечтая лишь об одном: сорвать с себя этот удушающий персиковый шелк, расшнуровать проклятый корсет, упасть на кровать и завыть от бессилия. Но моим планам не суждено было сбыться.

Едва переступив порог малой гостиной, я замерла. В комнате царило напряженное, неестественное молчание. Мои горничные, Прасковья и Дарья, жались в дальнем углу, бледные как полотно, не смея даже поднять глаз.

А в центре комнаты, по-хозяйски расположившись в моем любимом кресле у камина, сидел он.

Князь Семен Петрович Голицын. Мой новоиспеченный жених.

Вблизи он выглядел еще более пугающе, чем издали в Тронном зале. Иссушенное временем лицо, покрытое глубокими рытвинами морщин и густым слоем белил, напоминало посмертную маску. Седой, обильно напудренный парик слегка покосился, открывая старческую пигментацию на висках. Его узловатые, покрытые синими венами пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, покоились на золотом набалдашнике трости. От него исходил тяжелый, затхлый запах камфоры, смешанный с мускусом и сладковатым ароматом увядания.

Позади кресла, вытянувшись по струнке, застыли четверо рослых лакеев в богатых изумрудных ливреях с золотым шитьем — гербовых цветах Голицыных. В руках они держали массивные бархатные коробки и сундуки.

— А вот и моя прекрасная невеста, — проскрипел князь, попытавшись приподняться при моем появлении. Это движение далось ему с трудом, и он снова тяжело осел на подушки, удовлетворенно кивнув. — Простите старику эту вольность, Анна Александровна. Подагра мучает немилосердно. Но я не мог дожидаться завтрашнего дня, чтобы выразить вам свое… восхищение.

Его голос был скрипучим, как несмазанная дверная петля, слова сочились приторным, фальшивым елеем. Я медленно закрыла за собой дверь и, опираясь на свою трость, прошла в центр комнаты. Спину я держала так прямо, словно проглотила стальной арматурный прут.

— Князь, — я присела в безупречно холодном реверансе. — Ваш визит — большая честь. Но, признаться, я утомлена после аудиенции и не ждала гостей.

— Гостей? — Голицын издал сухой, лающий смешок. — О, моя дорогая, я больше не гость. Я ваш будущий супруг. Ваша опора. Ваша каменная стена. Матушка-Императрица сделала мне поистине бесценный подарок, отдав вас мне на попечение. Вы так хрупки после своей лихорадки. Вы нуждаетесь в заботе, в тишине и… в роскоши, достойной вашей красоты.

Он сделал небрежный, почти неуловимый жест узловатым пальцем, и лакеи шагнули вперед, как по команде.

Первый лакей открыл широкий плоский короб, обитый изнутри алым шелком. Внутри покоилась шуба. Нет, это была не просто шуба. Это было произведение искусства, целое состояние, воплощенное в мехе. Темный, густой, невероятно блестящий баргузинский соболь. Мех струился и переливался в свете камина, маня к себе, обещая невероятное тепло. В моем времени за такую вещь можно было бы купить элитную квартиру в центре Москвы.

— Зимы в Петербурге суровы, Аннушка, — проскрипел князь. — А моя жена не должна знать холода. Я велел отобрать лучшие шкурки.

Второй лакей шагнул вперед и с щелчком распахнул квадратную бархатную шкатулку. На черной атласной подушечке лежало колье. Оно было настолько массивным и ослепительным, что я невольно зажмурилась. Огромные, чистейшей воды сапфиры размером с перепелиное яйцо, оправленные в платину и окруженные россыпью бриллиантов. Камни были такого глубокого, гипнотического синего цвета, что казались вырезанными из самого сердца ночного океана. К колье прилагались не менее тяжелые серьги и браслет.

Третий лакей открыл ларец из красного дерева, доверху наполненный длинными нитями отборного, идеально круглого морского жемчуга, отливающего нежным, сливочным светом. Четвертый держал поднос с золотыми гребнями, усыпанными рубинами и изумрудами.

Богатство, разложенное передо мной, подавляло. Это была не просто щедрость влюбленного кавалера. Это была демонстрация