Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов

абсолютной, подавляющей финансовой мощи. Он покупал меня. Оценивал, как породистую лошадь, и тут же выкладывал плату, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, кому принадлежит этот живой товар.

— Вы ослепительны, князь, — тихо произнесла я, заставив себя перевести взгляд с сапфиров на лицо Голицына. — Эти дары поистине царские. Я не уверена, что заслуживаю подобной щедрости.

Я попыталась улыбнуться, изобразив кроткую благодарность, но когда я посмотрела в его глаза, моя улыбка застыла на губах.

Слова старика были полны патоки, губы кривились в подобии ласковой улыбки, но его глаза… Водянистые, блеклые, окруженные красными прожилками, они были абсолютно мертвыми. В них не было ни старческого сластолюбия, ни восхищения моей молодостью, ни даже простого человеческого тепла. Это были глаза опытного, безжалостного ростовщика, который смотрит на удачное приобретение. Они были холоднее невского льда.

В этот момент я поняла, что все истории о его трех покойных женах, скорее всего, не были преувеличением. Этот человек был монстром. Тихим, вежливым, усыпанным бриллиантами монстром, который задушит меня в этих самых соболях и даже не моргнет.

— Вы заслуживаете всего самого лучшего, Анна, — Голицын чуть наклонился вперед, опираясь обеими руками на трость. — Я человек старых правил. Я требую от своих людей, от своих управляющих, и особенно от своей семьи абсолютного порядка и… подчинения. Мои прежние супруги, упокой Господь их души, были весьма благочестивыми и кроткими женщинами. Они знали, что покорная жена живет в золоте, а строптивая… строптивая узнает, что гнев супруга может быть весьма суров.

Это была угроза. Открытая, циничная угроза, спрятанная за светским тоном. Он прекрасно знал о моей репутации, о дерзком платье, о танце с Куракиным. И он давал понять, что в его доме все мои московские амбиции и современные вольности будут выжжены каленым железом.

Холод сковал мой позвоночник, но в то же время где-то глубоко внутри начала подниматься темная, обжигающая ярость. В своей прошлой жизни я терпела самодуров-начальников, терпела хамов-клиентов, пока не открыла собственное дело. Но я никогда, ни за какие бриллианты мира не позволяла относиться к себе как к бесправной вещи.

Я медленно подошла к столику, где лежал футляр с сапфирами. Вынула колье, чувствуя тяжесть холодных камней на своих пальцах. Они были прекрасны. Холодные, мертвые камни.

— Вы весьма проницательны, Семен Петрович, — я подняла на него глаза, и теперь мой взгляд был таким же ледяным, как его. Я отбросила кротость. — Порядок — это важно. Но боюсь, болезнь действительно наложила на меня свой отпечаток. Моя кротость осталась где-то там, за гранью лихорадки. Я ценю вашу откровенность. И ваши подарки.

Я с небрежным стуком бросила бесценное колье обратно в бархатную коробку. Лакеи дружно вздрогнули, а лицо Голицына на секунду исказила гримаса злобы, сквозь которую проступил настоящий хищник.

— Отдыхайте, Анна Александровна, — процедил князь, с невероятным усилием поднимаясь с кресла. Лакеи тут же бросились ему на помощь, поддерживая под локти. — Готовьтесь к свадьбе. Матушка-Императрица желает, чтобы венчание состоялось через месяц. Я пришлю своих портних, чтобы они сняли с вас мерки для подвенечного платья. Моя жена не будет носить эти… вызывающие наряды без кружев.

— Месяц — это долгий срок, князь, — я склонила голову, сжимая набалдашник своей трости так, что побелели костяшки пальцев. — В Петербурге погода меняется стремительно. Как и человеческие судьбы.

Голицын ничего не ответил. Он лишь тяжело, со свистом втянул воздух через нос, окинул меня последним, оценивающим и злым взглядом, и, тяжело ступая, покинул мои покои. Его слуги безмолвными тенями последовали за ним, оставив на столах россыпи драгоценностей и роскошный мех.

Дверь захлопнулась.

Тишина обрушилась на комнату тяжелым камнем. Прасковья, наконец отмернув, с благоговением подошла к открытым сундукам.

— Матерь Божья, барышня… Сапфиры-то какие… А соболь! Вы будете самой богатой дамой при дворе! Ни у кого таких камней нет!

— Закрой коробки, Прасковья. Убери это с моих глаз, — мой голос прозвучал сухо и безжизненно.

— Но как же… — служанка осеклась, увидев мое лицо.

— Убери! Немедленно! — сорвалась я на крик, чувствуя, как истерика подступает к горлу. — Чтобы я не видела этих камней! Это не подарки! Это цепи, Прасковья! Кандалы!

Горничные в ужасе бросились закрывать крышки ларцов, пряча слепящий блеск богатства. А я подошла к окну, прижавшись горячим лбом к замерзшему стеклу.

Месяц. У меня есть ровно тридцать дней. Тридцать дней, чтобы разрушить волю самой Императрицы, избавиться от пугающего старика и не оказаться при этом в сибирском монастыре. Задача казалась невыполнимой.

Я закрыла глаза, и перед моим внутренним взором мгновенно возникло лицо Александра. Его хищный профиль, его слова:«Я предпочел бы сжечь этот дворец, чем видеть вас женой этого дряхлого старца».

«Если ты готов жечь, Ледяной граф, — мысленно обратилась я к нему, чувствуя, как по щеке катится одинокая, злая слеза, — то неси факелы. Потому что я живой не дамся».

глава тринадцатая

Глава 13. Кровавые тайны Левиафана

Вещи Кощея все еще лежали на столах, когда я мерила шагами комнату. Сапфиры в каминных отсветах казались каплями застывшей ядовитой крови, а соболиная шуба, брошенная на софу, выглядела как содраное с живого существа проклятие. От них все еще пахло им — старым табаком, камфорой и близкой могилой.

Меня колотило. Жесткие пластины китового уса врезались в ребра при каждом судорожном вздохе. Я, Алиса, дизайнер из Москвы двадцать первого века, пережившая разборки с обнаглевшими прорабами и суды с безумными заказчиками, впервые в жизни ощутила подлинный, животный лихорадочный страх. В моем мире от неадекватных мужчин уходили, писали заявления в полицию, получали охранные ордера. Здесь моим охранным ордером было благословение Екатерины Великой, которая лично вручила меня палачу.

Двери в спальню не просто открылись — они жалобно скрипнули, и в покои буквально протиснулась Амалия.

Но на этот раз это не была легкомысленная розовая птичка. Моя подруга была бледна так, что сквозь толстый слой белил проступала мертвенная синева. Ее безупречная прическа слегка растрепалась, а кружевной веер в руках дрожал с таким сухим, частым стуком, словно крылья испуганной цикады. Она воровато оглянулась, лично задвинула тяжелый засов на двери и только тогда бросилась ко мне.

— Аннет… О, Боже мой, Аннет! — Амалия схватила меня за ледяные руки, и я почувствовала, что ее пальцы влажные от пота. — Я видела, как от тебя выходили его лакеи. Он уже