О мече и серебре - Дженьюари Белл

Так много ответственности, так много боли.

Она пожалеет о чаше, она пожалеет о клятве мне, и я ничего не могу с этим поделать.

Для нее, так или иначе, исход неизбежен.

— Я не знала, что тебе не все равно, — наконец говорит она. Ее пальцы танцуют на поясе с кинжалами, висящем на бедрах, словно она бросает мне вызов.

Меня наполняет жуткое ощущение, что она прочитала мои мысли, пока я не понимаю, что она говорит о своем, очевидно, горячо любимом муле.

— Мне и не все равно. Но кот достаточно умен, чтобы не убивать животное, которое тащит наши припасы.

Она издает лающий смешок.

— Верно. Конечно. Твои чувства Фейри тебе это подсказывают?

— Ты чувствуешь это не хуже меня. — Я слишком стар для этих игр, слишком стар для нее, слишком стар для всего мира. — Я видел это в твоих глазах. Ты сама сказала не причинять вред существу. — Мои глаза сужаются, когда я смотрю на нее. — Дирда послала зверя.

— Дирда? Богиня природы? С каких это пор богам есть до нас дело, кроме как вредить нам, людям? — Она снова смеется, но в смехе нет веселья, и вскоре он сменяется молчанием.

Проходит еще мгновение, и я внимательно наблюдаю за ней.

Она лишена веры.

Это очень мне на руку.

Я возвращаю свое внимание к более насущной проблеме, внимательно изучая вход в пещеру. Прошло очень много времени с тех пор, как я был здесь в последний раз, и моя память о том, как пройти через защитные чары, смутна. Мое заключение, вероятно, еще больше притупило мои воспоминания, и даже мою магию, усугубленную хаосом, раздирающим Хеску, и распространением безверных, таких как Кири.

Я уже не тот, что прежде.

Я подавляю желание оглянуться через плечо на рыжеволосую воровку, но мысль приходит ко мне та же, как если бы я оглянулся.

Она может вернуть меня в прежнее состояние.

Глава 9

КИРИ

Директ должен быть ужасающим. Так и было прошлой ночью, когда я не знала, кто это. Но сейчас, в свете раннего полудня, она кажется просто большой — ладно, огромной — домашней кошкой.

Он дремлет на пятачке пропитанного солнцем снега, лапы подергиваются и сжимаются, пока он видит сны.

Грибок менее восторжен по поводу нашего нового друга, и я делаю все возможное, чтобы утешить его теми жалкими овсяными хлопьями, что у нас остались. Я устала. Сильнее, чем должна бы, несмотря на то, что подъем был сложным и чересчур долгим. Мышца в груди подергивается, и я морщусь.

Проклятие, говорит мне тихий голосок в голове.

сверкаю глазами.

Мне уже тошно от этого голоска.

Меч сидит на плоском черном камне, уставившись на вход в пещеру, словно это загадка, которую нужно разгадать.

Я уже десять раз спрашивала его, какого черта мы здесь делаем, но он просто одаривает меня жалостливым взглядом, который бесит меня больше всего.

Я занимаю себя тем, что развожу небольшой костер, грею снег в котелке, чтобы напоить Грибка, а затем наполняю наши фляги с водой.

Это не значит, что меня не подмывает продолжать доставать Меча. Но лучше делать это гидратированным. Я делаю большой глоток, вытирая рот рукавом.

— Просиживать штаны — это часть твоего плана по моему спасению? Или ты просто собираешься тянуть время, а еще лучше — надеешься, что директ сожрет меня раньше, чем проклятие прикончит? Может, рассчитываешь на переохлаждение?

— Не могла бы ты заткнуться и дать мне подумать? — спрашивает он сквозь зубы.

— Думать, кажется, не твоя сильная сторона, — печально говорю я ему.

Он сверлит меня взглядом. Я ухмыляюсь.

— Знаешь, если бы ты рассказал мне, в чем твой план, может, я бы и смогла помочь?

— О, ты знаешь, как пройти через зачарованный вход? Ты внезапно стала мастерицей чародейства? Ты даже не знаешь, зачем я тебя сюда привел.

Я в отвращении вскидываю руки, закатывая глаза.

— Верно. Потому что ты не сказал мне, а я не читаю мысли, ты, мудак. Но если бы ты сказал, я могла бы придумать план, потому что, в отличие от кое-кого здесь, я не мышцы в этой операции. Мне приходится полагаться на другие вещи.

Он встает, и я напрягаюсь, потому что, боги, я не шутила. Он и есть мышцы, и мне, наверное, не стоит его задирать, потому что он чертовски огромен.

Мои руки в мгновение ока ложатся на рукояти кинжалов, но он еще быстрее, двигается прежде, чем я осознаю, прежде чем я успеваю среагировать.

Быстрее мысли.

Не человек.

Его рука поднимается, и я вздрагиваю, думая, что он собирается меня ударить — но директ оказывается первой. Огромная лапа обрушивается на плечо Меча, отправляя его в полет обратно к матово-черному камню. Кровь сочится из его руки, где кошка, должно быть, задела его когтем, и он лежит мгновение, глядя, как она растекается лужицей по поверхности.

Я выдыхаю. Он собирался меня ударить?

Кошка только что не дала ему это сделать?

Нет. Он бы не ударил меня — он поклялся древнейшей клятвой не причинять мне вреда.

Жар поднимается по моей груди.

Он собирался прикоснуться ко мне. Я знаю это так же точно, как вижу алую кровь, собирающуюся лужицей на камне перед пещерой.

Почему он собирался прикоснуться ко мне?

Почему мысль о его прикосновении заставляет меня гореть?

Наверное, потому что он самый ужасный человек.

Я перекидываю косу через плечо, хмуро глядя на него сверху вниз.

— Хорошая киска, — воркую я на директ.

— Действительно хорошая кошка, — вторит Меч. — Смотри.

Вход в пещеру слегка мерцает, как марево в самый жаркий летний день. Что не имеет смысла, учитывая, что на улице мороз. Горло сжимается, магия накатывает на меня, когда мерцание исчезает.

Он встает, вытирая кровь своей рваной рубахой, что, честно говоря, смысла я не вижу, но кто я такая, чтобы ему помогать в этом?

— Кровной печатью. Я забыл…

— Тренировать ум так же важно, как тренировать мышцы, Меч, — беспечно говорю я. — Ты теперь скажешь мне, зачем мы идем в эту зачарованную пещеру? Или хочешь, чтобы я заставила тебя истечь кровью еще, чтобы убедиться, что чары довольны твоим подношением?

Он разглядывает меня долгое мгновение, потому что это, видимо, вся его бесячая фишка.

— Чтобы говорить с мертвыми. — Он произносит это с видом человека, который только что открыл мне секреты мироздания.

Я заливаюсь смехом.

— О, отлично. Я в предвкушении. Что тут не любить? Кто-то