Развод. Ты нас (не) сломал - Панна Мэра

На мгновение наши взгляды пересекаются, и мне вдруг становится его жаль. Не так, как жалеют слабых, а так, как жалеют тех, кто давно держится из последних сил и не позволяет себе этого показать.

Он уже собирается уходить, берётся за ручку двери, когда я ловлю себя на странном чувстве, будто хочу его задержать. Будто мне слишком невыносима мысль, что человек, который довез нас с Ваней до дома сквозь снега и буран, сейчас снова окажется среди стихии.

— Егор, — окликаю я его.

Голос звучит тише, чем я ожидала. — Ты можешь… если хочешь, переждать пробки здесь. Немного. Не очень долго.

Он оборачивается, удивлённый. Смотрит на меня так, будто не уверен, что правильно расслышал.

Мне неловко. Странно. Но внутри есть ощущение, что сейчас это правильно. Что он не враг. По крайней мере, не сегодня. Сейчас он кажется не хищником и не опасным человеком из прошлого, а уставшим человеком, которому просто нужно немного тишины.

— Если тебе удобно, — добавляю я быстро, будто оправдываясь. — Просто… на улице сейчас ад. Ты все равно не доберешься до дома по таким пробкам еще несколько часов точно.

Он молчит секунду, потом кивает.

— Спасибо, — говорит он тихо, — я с радостью останусь, если ты и Ваня не против.

Глава 23

Егор

Я принимаю это приглашение не сразу. Сначала просто смотрю на Таню, будто не до конца верю, что она действительно сказала это вслух.

«Можешь переждать пробки здесь». Ничего особенного. Обычная вежливость. Но внутри у меня что-то отзывается слишком сильно.

Я вообще не ожидал, что она предложит. И, если быть честным, я рад этому больше, чем должен бы, хотя я и сам не до конца осознаю почему.

Киваю Тане.

— Спасибо. Я ненадолго.

Я разуваюсь на пороге и окидываю взглядом номер. Он большой, дорогой, безупречный, как картинка из каталога. Ровно такой же вычурный, как и вилла, в которой я жил в Сочи. Вот только здесь почему-то не пусто. Даже в этом номере, в котором я оказался впервые, настоящей жизни больше, чем в доме, который я арендовал для себя и жены.

— Слушайте, — говорю я, почти неловко. — Может, спустимся вниз, в ресторан? Поужинаем нормально.

Таня качает головой.

— Он закрыт. Уже почти двенадцать.

Я думаю секунду. Потом вдруг говорю, не успев толком отфильтровать мысль:

— А как насчёт вредной еды? Бургеры, картошка, кола. Тут через дорогу круглосуточное кафе. Я могу быстро сбегать.

Ваня реагирует мгновенно.

— Правда⁈ — он почти кричит, а потом спохватывается и смотрит на Таню. — Можно?

Я усмехаюсь. Его реакция цепляет сильнее, чем любые благодарности взрослых.

— Решено, — говорю я, и снова надевая куртку. — Я сгоняю.

Я уже выбегаю на лестницу, почти на ходу надевая ботинок, когда в голове проносится удивительная мысль. Я давно не чувствовал себя таким живым.

И это так странно.

Я иду по снегу, холод пробирается под воротник, руки мёрзнут, вокруг ночь, редкие фонари, хруст под ногами. А внутри необъяснимая лёгкость. Я забегаю в кафешку, пробираясь сквозь очереди из подростков и покупаю все, что по моему мнению понравится десятилетнему пацану. Бургеры, наггетсы, картошку! Да и какую-нибудь газировку с соусами надо бы взять.

Пакет выходит тяжёлый, руки заняты, но мне плевать. Я окончательно убеждаюсь в том, что давно не чувствовал себя таким счастливым из-за такой ерунды. Не из-за сделки. Не из-за контракта.

Не из-за очередной победы в бизнесе.

А из-за того, что могу порадовать пацана бургерами.

Из-за того, что в мире еще остались те, кого можно удивить картошкой с соусом, а не Ролексами и сумками Гуччи.

Я знаю, что он будет рад. Знаю, что у него загорятся глаза. И сейчас мне достаточно этого осознания, чтобы перепрыгивать сугробы и бежать на красный, чтобы принести этому парню с веснушками его теплую еду.

Когда я возвращаюсь в номер с пакетами, руки уже немного немеют от холода, но как только дверь закрывается, всё это перестаёт иметь значение.

Ваня видит меня первым.

— Ого! — у него глаза становятся огромными. — Это всё нам⁈

Он даже не ждёт ответа. Я едва успеваю поставить пакеты на стол, как он уже тянет к себе коробки. Открывает, нюхает и тут же смеётся.

— Мам, ты только посмотри! Настоящие бургеры! И наггетсы! И картошка! Я в жизни столько не ел. Да и тренер запрещал!

Он налетает на еду с таким аппетитом, будто это лучший ужин в его жизни. Крошки летят на стол, соус остаётся на пальцах, а он всё говорит и говорит, перебивая сам себя:

— Это так вкусно… Я сто лет не ел такую картошку… А бургер вообще огонь!

Пока он уплетает еду за обе щеки, я ловлю себя на том, что просто стою и смотрю. И мне от этого почему-то тепло.

Потом я достаю ещё один пакет. Протягиваю его Тане.

— Это тебе.

Она смотрит настороженно, будто не понимает, что внутри.

— Я ничего не заказывала.

— Знаю. Но я подумал, что ты голодна, — я настойчиво вкладываю пакет ей в руки. — Пожалуйста. Поешь. Ты не ела с самого утра.

Таня морщиться, словно ей неудобно признавать эту правду. Но затем все же наклоняется к пакету и достаёт оттуда картошку и стакан с шоколадным молочным коктейлем.

На секунду замирает, будто не верит.

— Картошка… шоколадный коктейль? — она поднимает на меня изумленный взгляд. — Серьезно? Ты до сих пор помнишь, что я люблю это сочетание?

Я внимательнее вслушиваюсь в ее интонацию. Но в ее голосе нет упрёка. Только удивление. Искренне, даже почти детское.

Пожимаю плечами, стараясь говорить спокойно, но внутри что-то сжимается.

— Конечно помню. Я просто… — делаю паузу. — Боялся, что за десять лет у тебя вкусы поменялись. И я не угадаю.

Она смотрит на еду ещё пару секунд, будто не верит, что это пакет для нее, а потом тихо говорит:

— Не поменялись. Вот только… — она

Больше она не говорит ни слова.

Отходит к столу, где сидит Ваня, разворачивает пакет и приступает к еде.

Медленно. Осторожно. Как будто позволяет себе это не сразу. И в этот момент меня будто прошибает.

Я смотрю, как она держит стакан, как чуть морщится от холодного коктейля, как отламывает картошку, макает в соус, точно так же, как раньше.

Один в один. И внутри что-то щёлкает, больно и резко.

Мне вдруг становится до невозможности ясно, что