Развод. Ты нас (не) сломал - Панна Мэра

Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладони, и едва мысли про Егора уступают место здравым размышлениям, как дверь в палату резко распахивается.

Егор буквально влетает в комнату. Быстрый, взъерошенный, совсем не тот выверенный, холодный бизнесмен, которого я привыкла видеть по телевидению на международных симпозиумах. Волосы у него растрёпаны, воротник рубашки расстёгнут, пиджак висит на сгибе руки, будто он забыл про него по дороге. Он явно бегал по больнице. Но вот только непонятно для чего?

Он делает шаг и замирает, едва увидев меня.

— Ой… — вырывается у него почти по-детски глупо. — Я… я договорился с управляющим, чтобы Ваню перевели в другую палату. Там просторнее, и… — он оглядывается, будто впервые замечает эту комнату, — и тут сквозняк. Это плохо после операции.

Он говорит быстро, сбивчиво, словно оправдывается. Подходит ближе, кладёт на тумбочку внушительную стопку бумаг.

— Вот. Это… документы. И платёжки. Пожалуйста, не потеряй. Они могут потом пригодиться.

Я смотрю на его руки. Они чуть дрожат. Или мне кажется?

Егор не смотрит мне в глаза. Вообще. Его взгляд цепляется за стены, за окно, за капельницу, за всё, кроме меня. И в этом есть что-то… виноватое. Почти болезненное.

Я машинально беру верхний лист. Бумага плотная, дорогая, с логотипом клиники. Цифры бросаются в глаза сразу.

Ого, почти двести тысяч! Я смотрю страницу расходов. И все двести только за палату! У меня перехватывает дыхание.

Я переворачиваю страницу.

Дальше расписаны еще суммы. Реабилитация. Обследования. Консультации. Ещё двести. И это, как я понимаю, даже не сама операция!

Мне страшно листать дальше. Страшно видеть, насколько всё это выходит за рамки моей реальности.

— Егор… — начинаю я, но он уже отступает к двери.

— Я пойду, — говорит он тихо, уже стоя на пороге. — Мне ещё кое-что нужно уладить.

Он делает шаг к двери, и я вижу каждое его движение, будто в замедленной съемке.

И тогда, на секунду, всего на маленькую долю мгновение, что-то во мне перестает сопротивляться. Перестает ненавидеть его так сильно, как обычно. Перестает видеть в нем угрозу и врага.

Я замираю, делаю вдох и закусываю губу, потому что уже знаю, что хочу сделать.

— Стой. Подожди, — вырывается у меня совершенно неожиданно.

Он застывает, а затем медленно оборачивается.

Я сглатываю. Слова застревают в горле.

Десять лет. Десять лет злости, обиды, презрения. И сейчас мне нужно сказать всего одно слово.

— Спасибо, — выдыхаю я наконец.

Оно даётся мне почти физической болью.

Егор смотрит на меня внимательно. Впервые прямо в глаза. Без защиты, без попытки отвести взгляд.

— Не за что, — отвечает он после паузы. — Это сейчас меньшее из того, что я могу сделать, чтобы хоть как-то искупить вину за тот выбор, который сделал десять лет назад.

Я чувствую, как внутри поднимается знакомая стена.

Значит я была права. Дело здесь вовсе не в таланте Ване, как футбольного игрока за жизнь которого он готов бороться. Все это было лишь предлогом, чтобы заставить меня принять помощь без сожаления.

Я снова поджимаю губы и складываю руки на груди. Его красивые фразы все равно ни в чем меня не убедят.

— Ничто этого не изменит, — говорю я жёстко. — Прошлое не вернуть. Спасибо за помощь. Но не думай, что после этого что-то изменится.

Он медленно кивает.

— Я и не жду прощения, Таня.

Он делает вдох, будто собираясь с мыслями, и добавляет уже тише, почти для себя:

— Сейчас всё, чего я хочу, чтобы этот мальчик… с веснушками и таким упрямым взглядом… бегал по полю. Чтобы у него была возможность исполнить свои мечты.

Больше он не говорит ни слова, разворачивается и уходит.

Дверь тихо закрывается за ним.

И вот я остаюсь одна. С кипой бумаг, тишиной и с этим странным, щемящим ощущением в груди. Всё внутри сжимается от его слов. От того, как они прозвучали. Даже если это была ложь. Даже если просто красивые фразы.

На мгновение они показались мне пугающе искренними.

Глава 27

Егор

Я выхожу из клиники только под вечер. Холодная Москва встречает меня густым морозом и снегом, который так и норовит забраться под воротник, но даже так я почти не чувствую холода. Внутри у меня какой-то странный шум, будто кто-то толкает меня изнутри, и я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме мыслей о Ване.

Мальчике, которого я знаю всего несколько недель, но который почему-то зацепил меня сильнее, чем кто-либо за последние годы.

Я до конца не понимаю, почему. Почему мне так важно, чтобы с ним всё было хорошо? Почему сердце сжимается, когда я думаю о том, что он сейчас в больнице, что нога может восстановиться не до конца? Я, Егор Орлов, человек, который привык контролировать всё от контрактов до корпораций, но невзирая на это, я провел целый день в заботе о чужом ребенке.

Ну… может и не совсем чужом. Что-то внутри подсказывает, что этот мальчик не так прост. Что нас связывает гораздо больше, чем просто привязанность к одной женщине.

Прикрываю глаза, пытаясь унять накатившую усталость и пытаюсь вспомнить, как провел сегодняшний день.

Первую половину дня я бегал за врачами, обсуждаю операцию, контролирую процедуры, проверяю, чтобы Агапов был вовремя, чтобы анализы были точными. А вторую потратил на бумаги, финансы и расчеты.

Каждый шаг. Каждый документ. Каждый телефонный звонок. И только сейчас понимаю, что почти забыл про работу, про дела, про всё, что было важным вчера. Только он. Ваня. Мальчик с глазами, которые я впервые увидел на стадионе. И они показались мне такими знакомыми, такими родными.

Я еду по трассе в своей машине, и мысли роятся. Я размышляю, как так получилось, что спустя годы один момент на стадионе перевернул всё. Почему этот мальчик, с которым я даже толком не знаком, держит меня в напряжении сильнее, чем любой бизнес-кейс? Я знаю, что в моём мире нет места эмоциям, нет времени на переживания. Но сейчас я вижу только Ваню и его бешеную решимость во взгляде.

И вот я думаю о Тане. О том, как много лет назад она ушла. Как легко я тогда отпустил её. Я думал, что это правильно, что так будет справедливо. Но вчера, когда я увидел Ваню с ней, что-то дрогнуло внутри. Не боль, нет. А странная тяжесть, которую я до сих пор не могу объяснить. Как будто кто-то вставил мне в сердце иглу,