Развод. Ты нас (не) сломал - Панна Мэра

Несмотря на все фотографии. Несмотря на слова Даны. Несмотря на «факты», в которые я так упрямо верил. Я даже не дал Тане нормально объясниться. Мы не поговорили. По-настоящему. Я выбрал удобную правду. Ту, с которой проще жить и не сомневаться в себе.

А теперь она сидит здесь. Рядом. Ест картошку, которую я помню спустя десять лет. Воспитывает сына одна.

Сильная. Спокойная. Настоящая.

И мне вдруг становится стыдно.

Я понимаю, что сожалею. Глубоко, тяжело, без возможности что-то отмотать назад. Я не знаю, о чём они с Ваней говорили в палате. Не знаю, что он знает. И кем я для него являюсь или не являюсь вовсе.

Но одно я знаю точно: тогда, десять лет назад, я поступил неправильно.

И это осознание давит сильнее, чем любое одиночество в дорогущей сочинской вилле.

Глава 24

Таня

Я лежу под одеялом и смотрю в темноту, где потолок сливается с тенью. В номере тихо, только приглушённый гул города за окном и редкие звуки машин, будто Москва не умеет по-настоящему спать.

Ваня уже давно уснул в соседней комнате. Я несколько раз заглядывала к нему, поправляла одеяло, проверяла, ровно ли лежит нога, слушала дыхание. Он спит спокойно, как будто сегодняшний день не был полон перелётов, боли и неизвестности. Как будто впереди его не ждёт операция, от которой зависит его мечта.

Егору я позволила остаться на ночь, и он устроился на диване в коридоре. Я слышала, как осторожно, почти бесшумно, он раскладывал подушки, выключал свет, чтобы никого не разбудить. И каждый раз, когда я мысленно возвращалась к тому, что он сейчас в моем доме, в моем пространстве, рядом с моим сыном, во мне поднималось странное, непривычное чувство. Но я ведь сама предложила ему остаться. Сама сказала: «Можешь переждать пробки и непогоду здесь». И до сих пор не до конца понимаю, зачем.

Наверное, потому что в тот момент он выглядел не как нахальный, самоуверенный бизнесмен, который всегда забирает то, что хочет, не спрашивая ни у кого разрешения, а как уставший человек, который растратил все силы помогая мне с Ваней.

А может дело даже не в жалости… Может мне просто захотелось проявить хоть какую-то благодарность за помощь, и я не придумала ничего лучше, чем оставить его у нас.

Переворачиваюсь на бок, прижимаю одеяло к груди и закрываю глаза, но мысли не отпускают.

Я не хотела впускать Егора в свою жизнь. Не хотела снова видеть его рядом. Не хотела делить с ним воздух, пространство, тишину. Слишком много было боли. Слишком легко он когда-то вычеркнул меня, поверив сплетням и чужим словам. Слишком легко решил, что деньги могут заменить разговор.

А сегодня он стоит под снегом с пакетами быстрых углеводов, держа в руках все то, что я когда-то так любила уплетать под фильмы с ним в обнимку.

Удивительно, что он до сих пор помнит про шоколадный коктейль.

Почему-то сейчас меня это не умиляет. Скорее злит и одновременно сбивает с толку.

Я не знаю, какие у него мотивы. Он сам сказал, что ему нужен только игрок. Талантливый, упёртый, перспективный. Инвестиция в будущее. Рационально. Холодно. По-деловому. Я стараюсь держаться за эту мысль, как за спасательный круг. Так проще. Так безопаснее.

Он помогает Ване, и за это я ему благодарна. Без него я бы сейчас сидела в коридоре больницы и думала, как объяснить сыну, что его мечта закончилась. Пусть даже эта помощь не из любви и не из раскаяния, но результат от этого не меняется. Мой ребёнок получает шанс.

Но всё равно внутри что-то тревожно шевелится.

Я боюсь, что однажды Егор захочет большего. Захочет узнать правду. Захочет претендовать. Захочет войти в жизнь Вани не как спонсор или агент, а как… отец. И от этой мысли становится холодно, даже под тёплым одеялом.

Я точно не готова к этому. Не готова снова доверять человеку, который однажды уже сделал выбор. И выбрал не меня.

Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Сейчас не время думать об этом. Сейчас главное пережить операцию и восстановление. Всё остальное подождёт.

Закрываю глаза, снова переворачиваюсь на другой бок и пытаюсь уснуть, убеждая себя в том, что у меня все под контролем! Я не впускала его в свою жизнь. Я впустила его всего лишь в этот номер. И всего лишь на одну ночь. И только ради сына.

* * *

Утро наступает слишком быстро. Я будто только закрыла глаза, и вот уже звонит будильник, за окном серый московский рассвет, снег медленно оседает на стекло, делая город размытым.

Мы едем в больницу молча. Ваня сидит на заднем сиденье, укутанный в куртку и шарф, прижимает к себе рюкзак, словно в нём не вещи, а что-то особо важное. Я ловлю его отражение в зеркале и каждый раз от этого взгляда внутри что-то сжимается. Слишком взрослый. Слишком спокойный. Слишком смелый для своих лет.

Егор ведёт машину уверенно, сосредоточенно. Он почти не смотрит в мою сторону, и это странным образом успокаивает. Так проще не думать. Проехать этот путь, как формальность.

Когда мы подъезжаем к больнице, Егор выходит первым, обходит машину, открывает двери. Помогает Ване выбраться, бережно поддерживает его за локоть, будто делает это не впервые.

— Я сейчас всё улажу, — говорит он, уже на ходу. — Регистрация, бумаги, палата. Вы идите к входу.

Он исчезает в стеклянных дверях, а мы с Ваней остаёмся вдвоём. Я беру сына за руку, чувствую, как его пальцы чуть подрагивают.

— Мам, — вдруг говорит он тихо, — а почему он нам помогает?

Я останавливаюсь на секунду, подбирая слова.

— Ты ему призналась, что я его сын?

Ступор затягивается еще на секунду. Я делал вдох.

— Нет, — отвечаю честно. — Он не знает, что ты его сын. И помогает не поэтому.

Ваня смотрит на меня вопросительно.

— Тогда почему?

Я делаю шаг вперёд, тяну его за собой к входу, будто движение может спасти от неудобных вопросов.

— Потому что он занимается спортом, — говорю я. — Потому что он вкладывается в талантливых ребят. Для него это работа. Инвестиции. Ничего личного.

Мы идём медленно, почти чересчур медленно. Двери больницы становятся всё ближе, а вместе с ними и все грядущие события: операция, страх и неизвестность.

И вдруг Ваня произносит:

— Мам… а вчера мне показалось, что ты ему нравишься. Ну это… не просто как хороший человек.

Я замираю.

— Он так