Пчёлка и медведь - Вик Арис

Кости пронзило жаром. Спина выгнулась, рубашка треснула по швам, плечи налились тяжестью, пальцы скрутило, ногти вытянулись когтями, и мир резко изменился. Человек еще успел подумать: только бы Лена не испугалась. Медведь же думал проще: защитить.

В нос ударили запахи — волчья злость, сырой мох, теплая кожа моей Пчелкиной, мед, страх, Палкан, который рвался вперед, но ждал моей команды.

Я рухнул на все четыре лапы между Леной и волком, земля мягко приняла вес, когти врезались в дерн, и из груди вырвался рык такой силы, что птицы сорвались с ближайших деревьев от страха. Волк врезался мне в бок, хотел проскочить, обойти, добраться до слабого места за спиной. Не вышло.

Я встретил его плечом и с размаха ударил лапой. Волк вывернулся, подскочил снова, зубы прошлись по лопатке, оставляя жгучую царапину, и медведь во мне взревел с яростью. Я отбросил волка в сторону, он перекатился по траве, быстро вскочил, его глаза горели злобой. Он явно был не местный. Не из тех, кто знает границы, правила, старые договоры и мое право на эти леса.

От него несло дальними болотами, железом, чужими кострами и дурью. Одичавший, может, изгнанный, может, просто слишком долго ходил в облике зверя и лишился ума. Он снова кинулся.

Палкан рванул было сбоку, но я коротко рыкнул, и пес встал, дрожа всем телом. Волк прыгнул, я поднялся выше, ударил лапой его в бок. Он взвизгнул, откатился к кустам, но тут же попытался уйти дугой, к Лене. Я видел краем глаза ее светлое пятно за моей спиной: маленькая такая, застыла, панамка съехала, волосы выбились, дневник прижат к груди.

Меня захлестнул страх. Если она побежит — он бросится. Если она упадет — я могу не успеть. Если она увидит во мне только чудовище, я все равно защищу, а потом уйду, хоть на край леса, хоть в самую темную берлогу, лишь бы она была жива.

Волк сделал короткий ложный выпад на Палкана, а потом метнулся к Лене, рассчитывая, что я сорвусь не туда. Но он просчитался.

Я перекрыл ему путь, ударил снизу, в грудь, когтями вспахал землю и шерсть, и чужак отлетел к соснам, скользя по траве. Он издал злой, болезненный вой, попытался подняться, припал на переднюю лапу, оскалился. Я пошел на него, давая понять без слов: еще один рывок — и он не уйдет отсюда живым.

Чужак попятился. Я зарычал ниже. Волк дернулся, развернулся и исчез между деревьями, ломая кусты, оставляя за собой резкую дорожку из запаха страха и злобы.

Лена…

Я повернулся к ней медленно и осторожно, насколько мог. Медведем вообще грация дается с трудом. Огромная туша, шерсть дыбом, пасть в крови чужака... Передо мной стояла девушка, которую утром я кормил Зоиными булочками, вчера вытаскивал из реки, ночью получил от нее лопатой по голове, а теперь должен был как-то объяснить, что лопатой она била не дикого зверя.

Пчелка смотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Бледная, губы приоткрыты, на лбу испарина. Палкан подбежал к ней, встал рядом, тихо поскуливая, но она, кажется, даже не заметила.

Я сделал осторожный шаг к ней. Она вздрогнула.

Медведь внутри рванулся к ней — проверить, цела ли, обнюхать, ткнуться мордой в ладони, успокоить, закрыть собой от любой опасности, от всего мира. Человек, застрявший где-то под шерстью и клыками, приказал стоять. Если она сейчас испугается и отступит, если закричит, нельзя идти за ней. Нельзя давить. Нельзя превращать ее страх в клетку, даже если каждая жила уже тянулась к ней.

Она моргнула. Потом еще раз. И вдруг хрипло выдохнула:

— Михаил… Анатольевич?

Я опустил голову. Почти кивнул.

Лена сделала маленький вдох и вдруг посмотрела на мой лоб. Туда, где под шерстью еще ныла вчерашняя, вернее ночная шишка от лопаты. Ее глаза стали еще больше. Я почти услышал, как в ее голове с мучительным скрипом ворочаются мысли и пазл складывается: медведь ночью, лопата, моя шишка утром. Очень хотелось зажмуриться.

Пора было возвращаться.

Переход обратно всегда неприятнее, чем в зверя, особенно после боя. Тело сжимается, суставы ломит, шерсть уходит под кожу, кости тянет, будто по ним прошлись молотом. Я отступил за ближайшую сосну, чтобы она не видела этго, и отпустил зверя.

Штаны держались на честном слове, ремень болтался, рубашка погибла смертью храбрых. Я как мог привел себя в порядок и только потом вышел к Лене.

Щеки у нее были бледные, и она смотрела прямо на меня. В ее взгляде было столько всего, что медведь внутри затаил дыхание.

— Лена… — начал я осторожно. Голос сел, стал ниже, грубее. — Я сейчас всё объясню.

Пчелка молча посмотрела на меня, перевела взгляд на лес, где скрылся волк волк, потом снова на меня. Красивые. Пухлые губы приоткрылись, и я приготовился к худшему: крики «не подходи чудовище», «что ты такое», к слезам, и к тому, что она сейчас развернется и побежит к усадьбе, а я буду идти следом на расстоянии, чтобы охранять, и ненавидеть себя за каждую секунду ее страха.

А Лена вдруг прошептала с таким томным вздохом, будто призналась в чем-то очень постыдном:

— С детства медведей любила…

Я завис с открытым ртом. Все, что только что произошло, все это ушло на второй план. Я смотрел на нее и не был уверен, что правильно расслышал ее слова.

— Ч-что?

Она растерянно заморгала, потом кровь резко прилила к ее лицу, щеки густо залило румянцем до самых ушей. Она прижала дневник к груди и зажмурилась.

— Ой, я что, сказала это вслух?

— Д-да...

— Тогда я сейчас упаду от стыда. Заметьте, не от страха, а от стыда. Это важно.

Я выдохнул. Вроде бы должен был сохранять серьезность. Объяснять, успокаивать, в конце концов проверить, не ранена ли она. Вместо этого из груди вырвался короткий хриплый смешок. Лена открыла один глаз, потом второй, посмотрела на меня с возмущением, но губы у нее уже предательски растягивались в улыбке.

— Не смейся... У меня нервы сейчас шалят, я только что увидела, как мой руководитель практики стал крупным пушным животным.

— Бурым медведем, — уточнил я зачем-то.

— Спасибо за уточнение, сейчас в дневник запишу. «В ходе изучения медоносов руководитель продемонстрировал… видовую принадлежность».

— Поэтому этот момент в дневник писать не надо.

Пчелка перестала смеяться, посмотрела на лес, и вдруг задрожала. Я подошел на шаг ближе, медленно, показывая руками, что не собираюсь трогать ее, хотя внутри все орало: надо