Пчёлка и медведь - Вик Арис

День после рыбалки потек густо и немного сонно. Завтрак я ела с таким аппетитом, будто речка забрала у меня не только тепло, но и сытость от булочек. Михаил сидел напротив, уже сухой, в другой рубашке, и иногда смотрел на меня поверх кружки. Я делала вид, что занята кашей.

Потом мы все-таки начали работать: подписывали баночки, я заполняла дневник практики, слушала про медосбор, пыталась не зевать и получала от Михаила короткие, сухие, но почему-то очень приятные пояснения. Он не вспоминал рыбалку. Я тоже. Только Палкан иногда подходил ко мне, нюхал сапоги, выставленные сушиться, и вздыхал так, будто вспоминал лучшее утро своей собачьей жизни.

К вечеру усталость догнала меня окончательно. Тело требовало лечь и больше не участвовать в сельском туризме. После ужина Зоя вручила мне кружку травяного чая и сказала, что завтра будет «нормальная практика, без утопления», а Михаил добавил, что после завтрака мы пойдем смотреть медоносы. Я сначала оживилась, потом задумалась.

— Медоносы — это… цветоносы? — уточнила я, стараясь произнести так, будто почти все понимаю, просто проверяю терминологию.

Михаил опустил кружку.

— Медоносы, Пчелкина. Растения, с которых пчелы берут нектар и пыльцу.

— Я знала это.

— Ну конечно.

— Правда, просто проверяла, насколько вы готовы объяснять очевидные вещи практикантам.

— Вам, Пчелкина, готов объяснять хоть по десять раз на дню.

Я радостно кивнула, допила чай, добралась до домика и уснула почти сразу, едва голова коснулась подушки. Мне снилась река, огромная булочка с крючком вместо изюма, Палкан в пчеловодной сетке и Михаил, который говорил, что коряга тоже медонос, просто вырос не в том месте. Сон был странный, но теплый.

Проснулась я посреди ночи.

Сначала не поняла от чего. В домике было темно, только через занавеску падал бледный лунный свет, на полу серебрилась полоска, где ветер шевелил ткань у окна. Где-то далеко ухнула птица. Я лежала, прислушивалась, и уже собиралась убедить себя, что это сон, как снаружи что-то тяжело хрустнуло.

Глава 8

Я села на кровати. Сердце сразу проснулось и начало выполнять норматив по панике. Потом за домиком послышался глухой удар, будто кто-то задел улей и тот опрокинулся на другой. Я нащупала телефон, экран ослепил, время показало какую-то неприлично-ночную цифру.

Вариантов было несколько: Палкан, туристы, коза Матрена, гуси с налоговыми полномочиями или… вор.

На пасеке.

Ульи, инвентарь… мед!

Я представила, как утром Михаил смотрит на разоренный двор, и внутри меня что-то возмущенно заклокотало. Нет уж. Я сюда, конечно, приехала учиться, но после пчелы на носу и коряги-убийцы моя практическая подготовка требовала срочного применения.

Я натянула кофту поверх пижамы, сунула ноги в тапки, и осторожно выглянула наружу. Ночь была прохладная, пахло влажной травой и полевыми цветами. Сначала я ничего не увидела. Потом возле дальнего ряда ульев пошевелилась тень.

Большая тень.

Просто огроменная тень!

Она подняла голову, и лунный свет лег на широкую морду, круглые ушки, тяжелые плечи, густую шерсть.

Медведь.

Настоящий. Огромный. Живой и лохматый хозяин леса, который стоял возле ульев Михаила Анатольевича и явно имел намерения, несовместимые с сохранностью хозяйства.

Мое тело на секунду решило стать маленьким, тихим и умершим. Колени ослабли, ладони вспотели, дыхание застряло в горле. Медведь пошевелился, задел крышку одного из ящиков, и она тихо заскрипела.

Вот тут страх уступил место такой горячей самоуверенности, что я сама себе удивилась. Может, это был недосып. Может, чай Зои с медом дал побочный эффект. Но мысль была одна: медведям к ульям подходить нельзя. Это хозяйство Медвежича, которое он оберегает и любит. Он утром увидит это все и расстроится. И вообще, я практикантка или где?

У крыльца стояла садовая лопата, с длинным черенком. Наверное, Зоя днем ею что-то подкапывала и забыла отнести на место. Я схватила ее двумя руками. Черенок был шершавый, холодный, ладони сразу сжались крепче. Медведь повернул морду в мою сторону. Внутри меня все завизжало от ужаса и спряталось под кровать, но ноги уже понесли меня вперед.

— Ах ты ж морда ты лохматая, — прошипела я, хотя голос звучал не особо уверенно. — А ну пшел отсюда!

Медведь замер. Смотрел на меня так выразительно, будто я нарушила какие-то древние правила общения с лесной знатью. Я тоже замерла, потому что мой мозг внезапно спросил: «Лен, а план-то у нас есть?»

А плана не было. Была лопата, бешенный пульс в ушах и странная уверенность, что если размахивать достаточно решительно, зверь решит, что перед ним сумасшедшая городская, а с такими связываться себе дороже.

— Кыш! — сказала я уже громче. — Иди отсюда! Это пасека, а не шведский стол!

Медведь сделал шаг. Не ко мне вроде бы, но в моем состоянии любой шаг считался вражеским. Я вскрикнула, зажмурилась, замахнулась лопатой и ударила его.

Не знаю, как так получилось...

Возможно, от страха организм вспомнил все физические упражнения за школьные года, включая метание мяча, которое я ненавидела. Медведь издал короткий, обиженный, почти человеческий звук. Будто не зверь рычал, а мужчина ударился мизинцем о табуретку и решил не материться при даме.

Я открыла глаза. Медведь смотрел на меня.

По его глазам было видно — обиделся. Потом он развернулся с такой тяжелой, недовольной грацией, что у меня душа ушла в пятки, и потрусил к лесу, время от времени оглядываясь, словно хотел запомнить мое лицо. Видимо, чтобы потом отомстить.

Когда его тень растворилась между деревьев, я еще минуту стояла с лопатой наготове. Потом ноги стали ватными, руки задрожали, а из груди вырвался нервный смешок. Я вернулась к домику, закрыла дверь на щеколду, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, прижимая лопату к себе как наградное оружие. Великая защитница пасеки. Гроза медведей. Женщина, которая вышла ночью на медведя и чуть не подписала себе билет в местные легенды... Посмертно.

Уснула я под утро, спала урывками, все еще прислушиваясь к лесу. Поэтому на завтрак пришла с глазами, как у совы после сессии, но с внутренним ощущением героизма. Михаил уже сидел за столом, пил чай и выглядел… странно. На лбу, ближе к линии волос, красовалась шишка. Небольшая, но заметная. Он то и дело поднимал руку и осторожно ее трогал, хмурясь. Я, будучи человеком внимательным, конечно, это увидела. Но связала с чем угодно: балка, дверь, сарай, утренний труд. Мужчина такого роста вообще, наверное, регулярно бьется