Овечки изгнанной графини - Люсия Веденская

Этьен держал моток в руках и смотрел на него с выражением, которое Аннет уже умела отличать от простого интереса — это была та сосредоточенность, с которой он смотрел на вещи, имеющие значение.

— Из этого нужно ткать отдельно, — сказал он наконец. — Не мешать с остальным.

— Я тоже так думаю.

— И не показывать торговцу сразу, — добавил он, возвращая моток. — Это для другого разговора. Для другой цены.

Аннет взяла моток, подержала — тепло в ладони было знакомым, но в переливающейся нити было что-то еще, что она пока не умела назвать. Что-то более старое, чем просто магия прялки.

— Вы думаете, это опасно? — спросила она тихо.

Этьен посмотрел на нее.

— Я думаю, — сказал он медленно, — что это больше, чем мы пока понимаем. И это значит — осторожно. Не нет, просто осторожно.

Аннет кивнула. Убрала моток обратно на полку — отдельно от остальных, как он и сказал.

За окном начинался вечер, в загоне переговаривались овцы, свеча горела ровно. Все было привычным и тихим — но Аннет чувствовала, как что-то под этой тишиной набирает силу, медленно и неотвратимо, как нарастает свет перед рассветом, когда небо еще темное, но уже не ночное.

Она не знала еще, что через несколько дней это «осторожно» окажется важнее, чем казалось сейчас.

Глава 17

Не для гордости

Письмо от столичного торговца пришло в среду, а уже в четверг утром Аннет знала, что собирается сделать что-то неправильное.

Не сразу осознала это именно так — сначала мысль пришла в виде вполне разумного соображения: у нее есть особенная нить, та самая, переливающаяся, отложенная отдельно. Если соткать из нее полотно и отправить торговцу вместе с обычным заказом — цена вырастет. Может быть, достаточно, чтобы закрыть долги отца за один раз, а не тянуть до следующей ярмарки.

Логика была безупречной. Именно это ее и должно было насторожить.

Этьен уехал на два дня в соседнюю деревню — договариваться о дополнительной шерсти, которой не хватало для полного объема заказа. Аннет осталась одна, и мысль, которая при нем казалась просто соображением, без него стала планом.

Она достала переливающиеся мотки. Разложила на столе. Посмотрела.

Нить лежала спокойно — теплая на ощупь, с легким переливом даже при дневном свете. Красивая. Дорогая. Достаточная.

Аннет села за станок.

Поначалу все шло хорошо.

Нить заправилась ровно, челнок пошел легко, и первые ряды легли так гладко, что она почти убедила себя: вот видишь, все правильно, ты просто используешь то, что у тебя есть. Что в этом плохого?

Тепло в руках было привычным. Нить переливалась. Полотно росло ряд за рядом.

Она думала о цифрах — о том, сколько это принесет, как это покроет долг, как отец получит письмо с известием, что все решено. Думала о том, как торговец развернет сверток и увидит переливающееся полотно, и лицо у него будет такое же, как у того плотного мужчины на ярмарке — то самое выражение, когда человек понимает, что имеет дело с чем-то исключительным.

Представляла это. Почти видела.

И именно в этот момент нить оборвалась.

Не потому что запуталась или натяжение было неправильным — просто оборвалась, тихо и окончательно, как обрывается что-то, что держалось из последних сил. Аннет уставилась на два конца нити в руках — и почувствовала, как тепло в ладонях угасло. Не постепенно — сразу, как гасит свечу сквозняк.

Она попробовала связать концы и продолжить.

Нить не светилась. Просто шерсть — хорошая, ровная, но обычная, без всякого перелива. Аннет провела по ней пальцем, подождала. Ничего.

Попробовала взять новый моток из отложенных. Села, успокоилась — или попыталась, — начала снова.

Нить шла, но тепло не возвращалось. Полотно получалось красивым — хорошим, ровным, — но она видела разницу. Там, где раньше было живое золото, теперь была просто дорогая ткань.

Аннет остановилась.

Долго сидела, глядя на станок.

Потом встала, подошла к окну и посмотрела на двор — на загон, где Сажа невозмутимо жевала что-то, на яблоню, на дорогу, уходящую в поле. Все было на месте. Только что-то внутри, привычное и теплое, исчезло — и в этом исчезновении была такая ясная и простая правда, что спорить с ней было невозможно.

Она думала о цифрах. О торговце. О том, как это выглядит со стороны.

Она не думала о полотне.

Этьен вернулся к вечеру, с шерстью и усталым видом человека, который провел день в дороге. Аннет встретила его у калитки — чего раньше никогда не делала — и он, кажется, сразу понял, что что-то случилось.

— Рассказывайте, — сказал он, не здороваясь.

Аннет рассказала. Коротко, без украшений — как именно все было: мысль, план, станок, оборванная нить, тишина в руках.

Этьен слушал, не перебивая. Когда она закончила, он молчал достаточно долго, чтобы она успела почувствовать себя неловко.

— Вы злитесь? — спросила она наконец.

— Нет, — ответил он.

— Тогда что?

Он посмотрел на нее.

— Я думаю о том, — сказал он медленно, — что я сделал то же самое. Семь лет назад. Не с прялкой — с деньгами. Решил, что если взять больше риска, то получится быстрее. Что цель оправдывает путь. — Он помолчал. — Не получилось.

Аннет смотрела на него.

— Это не одно и то же, — сказала она тихо.

— Нет, — согласился он. — Но похоже. — Он оперся о калитку, глядя в поле. — Вы хотели помочь отцу. Это правильное желание. Просто способ был неправильный.

— Я знаю, — сказала Аннет. — Теперь знаю точно. — Она посмотрела на руки — те самые, привыкшие к теплу нити, сейчас просто руки. — Мне казалось, что я понимаю, как это работает. А оказалось — только думала, что понимаю.

— Оно вернется? — спросил Этьен.

— Не знаю, — призналась она.

Это было труднее всего — не потеря, а неизвестность после нее. Аннет привыкла к прялке, к теплу в ладонях, к тихому золотому свету — привыкла так, что не заметила, как это стало частью ее самой. И теперь, когда этого не было, ощущение было странно похоже на то утро в особняке, когда она впервые поняла, что прежняя жизнь закончилась.

— Попробуете завтра, — сказал Этьен. — Не сегодня.

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня вы еще думаете о том, что потеряли, — произнес он. — А нужно думать о том, что делаете.

Аннет помолчала. Потом кивнула — медленно, признавая правоту, которую не хотелось признавать.

— А заказ? — спросила она. — Торговец ждет через две недели.

— Успеем, — сказал