Овечки изгнанной графини - Люсия Веденская

Отец молчал несколько секунд. Потом повернулся к Аннет — и она увидела в его глазах что-то, чего давно не видела: не тревогу и не усталость, а что-то похожее на покой.

— Я не должен был беспокоиться, — сказал он негромко.

— Нет, — согласилась Аннет. — Но я понимаю, почему беспокоился.

После обеда они вышли во двор, и она показала ему загон — всех овец по именам, большой выгон, сарай с запасами шерсти. Отец слушал серьезно, как слушают важный доклад, и только когда Сажа немедленно потянулась к пуговице на его камзоле, позволил себе усмехнуться.

— Характером в тебя, — сказал он.

— Это комплимент? — уточнила Аннет.

— Разумеется, — ответил граф.

Вечером, когда Этьен ушел, а лакей устроился в каретном сарае, они с отцом сидели у огня вдвоем — как не сидели, наверное, с тех пор, когда она была совсем маленькой и еще не знала, что отцы умеют уставать.

— Деньги придут через неделю, — сказала Аннет. — Вторая поставка закроет остаток. Долг будет погашен полностью.

— Я знаю, — сказал отец. — Ты написала.

— Тогда зачем приехал?

Он помолчал, глядя в огонь.

— Хотел увидеть тебя, — сказал он наконец просто. — Не цифры. Тебя.

Аннет смотрела на него — на этого постаревшего, похудевшего человека с белыми волосами, который когда-то казался ей непоколебимым, как стены особняка, и который так же, как стены, оказался уязвимее, чем выглядел.

— Я здесь, — сказала она.

— Вижу. — Он повернулся к ней. — И вижу, что тебе здесь хорошо.

Это прозвучало не как вопрос, но она ответила:

— Да. Хорошо.

— Этот молодой человек, — начал отец осторожно.

— Папа.

— Я просто спрошу.

— Это партнер, — сказала Аннет. Потом помолчала. — И не только партнер.

Отец кивнул — без лишних слов, без расспросов, с тем спокойным принятием, которое, как она теперь понимала, всегда было его настоящей силой — не громкой, не очевидной, но настоящей.

— Он хорошо говорил о деле, — произнес граф наконец. — И смотрел на тебя правильно.

— Как это — правильно? — спросила Аннет.

— Так, — сказал отец, — как смотрят на что-то важное. Не на красивое — на важное. Это разные вещи.

Аннет не ответила. Просто смотрела в огонь и чувствовала, как что-то внутри — давнее, детское, давно привыкшее сжиматься — наконец, медленно и окончательно, разжалось.

Отец уехал на следующее утро — рано, пока туман еще лежал над полем. На прощание он обнял ее у калитки — крепче, чем вчера, и дольше.

— Матушка гордилась бы, — сказал он тихо, и Аннет поняла, что он говорит не только о деньгах.

Она смотрела вслед карете, пока та не скрылась за поворотом. Потом обернулась.

Этьен стоял у сарая и смотрел на нее.

— Все хорошо? — спросил он.

— Все хорошо, — уверенно сказала Аннет.

Глава 20

Не только партнеры

Неделя после отъезда отца выдалась тихой.

Не пустой — работы по-прежнему хватало: вторая поставка требовала еще двух отрезов полотна, шерсть нужно было промыть и расчесать, у Луны обнаружилась небольшая ссадина на боку, за которой следили по очереди. Но тишина была другого рода — не та напряженная тишина ожидания, которая стояла в доме все это время, а что-то более мягкое и широкое, как бывает, когда долго нес груз и наконец поставил его на землю.

Аннет работала и замечала, что стала медленнее — не в смысле меньше, а в смысле спокойнее. Движения у прялки стали увереннее, без той легкой торопливости, которая раньше иногда проскальзывала, когда она думала о цифрах и сроках. Теперь думала просто о нити.

Этьен это видел. Она знала, что видит — по тому, как он иногда останавливался у двери и смотрел на нее несколько секунд, прежде чем войти. Не потому что не хотел мешать — просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, что она давно уже умела читать, но все не торопилась называть вслух.

Они оба не торопились. Как будто по молчаливому договору отодвигали этот разговор — не избегая, просто давая ему дозреть. После всего, что было — письма отца, ярмарка, провал с переливающейся нитью, возвращение магии, рукопожатие у ворот, «не только» сказанное в сумерках — казалось, что торопиться незачем. Все и так было понятно. Почти.

Разговор случился не вечером и не у огня — просто в обычный день, в обычное утро, когда они вместе промывали шерсть у большого чана во дворе.

Работа была мокрой и не слишком изящной — руки по локоть в горячей воде, тяжелые клоки шерсти, от которых поднимался пар. Аннет давно перестала беспокоиться о том, как выглядит за этим занятием. Этьен работал рядом молча, как обычно, и какое-то время слышно было только плеск воды и сонное блеяние овец за забором.

— Я думал продать ферму, — сказал Этьен вдруг.

Аннет подняла взгляд.

— Когда? — спросила она.

— Той весной, когда вы приехали, — ответил он ровно, не отрываясь от работы. — Аренда заканчивалась, продлевать было не с кем — граф уже тогда не отвечал на письма. Я думал — еще сезон, и уеду. Куда-нибудь. Начну заново в другом месте.

Аннет молчала, слушая.

— А потом приехали вы, — продолжил он. — С бумагами и в неподходящих туфлях. И сказали, что у вас есть план.

— У меня не было никакого плана, — призналась Аннет.

— Я знал, — сказал Этьен. Помолчал. — Но вы так это произнесли, что я почти поверил.

Она засмеялась — тихо, уткнувшись взглядом в чан с водой.

— И что же вас удержало? — спросила она. — По-настоящему.

Он наконец остановился — отжал шерсть, отложил в сторону и посмотрел на нее прямо, без обычной своей осторожной паузы.

— Вы пришли на рассвете, — сказал он. — На следующий день после нашего разговора. В промокших туфлях снова, потому что других у вас, видимо, не было. Встали у загона и ждали. Не жаловались. Не объясняли. Просто пришли.

Аннет смотрела на него.

— Это вас удержало? — спросила она тихо.

— Это показало мне, — произнес он, — что вы не та, за кого я вас принял. — Пауза. — И что я хочу видеть, кем вы окажетесь на самом деле.

Во дворе было тихо. Пар поднимался над чаном, Белка жевала у забора, ветер шевелил листья яблони.

— И кем я оказалась? — спросила Аннет — негромко, и сама не была уверена, хочет ли услышать ответ, или просто хочет, чтобы он говорил.

Этьен смотрел на нее — долго, с той прямотой, которая в первые дни казалась ей грубостью, а теперь была просто его способом говорить правду.