Овечки изгнанной графини - Люсия Веденская

Торговка с рынка однажды остановила ее у прилавка и сказала, понизив голос до заговорщического шепота:

— Говорят, у вас особенная пряжа. Такой нигде больше нет.

— Говорят, — согласилась Аннет спокойно.

— И откуда такая?

— Из шерсти, — ответила Аннет. — И из труда. И немного из упрямства.

Торговка смотрела на нее с видом человека, который ждал другого ответа, но Аннет уже пошла дальше, и корзина у нее в руках была полной, и спина прямой, и улыбка — настоящей.

Первым теплым вечером они сидели на крыльце — она и Этьен, плечом к плечу, как сидят люди, которым не нужно специально устраиваться удобнее, потому что рядом и так удобно.

Поле за забором зеленело первой несмелой зеленью, в загоне переговаривались овцы, небо над деревней было чистым и долгим, каким бывает только весной — когда темнеть еще не спешит, будто сам воздух не хочет заканчивать день.

— Ты думала когда-нибудь, — сказал Этьен, — как оно выглядело бы со стороны? Той осенью.

— Как именно?

— Графская дочь приезжает с двумя сундуками на разваливающуюся ферму, — произнес он, — ссорится с арендатором у загона, пытается стричь овец швейными ножницами, разговаривает с барашками как с придворными дамами.

— Я не разговаривала с ними как с придворными дамами, — возразила Аннет с достоинством.

— Аннет. Ты называла их «дамы» и делала реверанс, когда входила в загон.

— Один раз, — сказала она. — И это была просто вежливость.

Этьен посмотрел на нее с выражением, в котором смешались невозмутимость и нежность в примерно равных долях. Аннет встретила его взгляд совершенно спокойно.

— Со стороны, — сказала она наконец, — это, наверное, выглядело нелепо. Но изнутри — все выглядело ровно так, как должно было.

— Да, — согласился он.

— Ты тоже нелепо выглядел, — добавила она. — Стоял у калитки с кнутом и делал вид, что это твои овцы.

— Они наполовину и были мои, — заметил Этьен.

— Теперь наполовину мои, — сказала Аннет.

— Теперь наши, — поправил он просто.

Это маленькое слово — «наши» — повисло в вечернем воздухе, теплое и ничуть не торжественное, и именно поэтому настоящее.

Аннет прислонилась головой к его плечу. Он не двинулся — просто был рядом, как умел быть рядом: без лишних слов, без лишних жестов, просто был.

За спиной в доме стояла прялка у окна — старая, потемневшая, с резными узорами на стойке. Завтра утром Аннет снова сядет за нее, и нить потянется золотая и теплая, и полотно будет расти ряд за рядом, и все это будет просто работой — честной, ежедневной, негромкой.

Из той, что не для гордости.

Из той, что для жизни.

Сажа у загона громко чихнула, нарушив тишину с присущим ей чувством момента.

— Она делает это нарочно, — сказала Аннет.

— Определенно, — согласился Этьен.

Они помолчали еще немного, глядя на поле и на долгое весеннее небо, и в этом молчании было все — прошедшая осень и зима, золотая нить и мокрая шерсть, письма отца и ярмарка в Сент-Клере, первый спор у калитки и последний разговор на крыльце, и еще много всего, что не нуждалось в словах, потому что уже стало частью обоих.

Потом Аннет встала, потянулась и сказала:

— Пойду прясть немного, пока светло.

— Разумеется, — сказал Этьен.

Она вошла в дом, села у окна, взяла веретено.

Нить потянулась сама — ровная, золотая, своя.

Эпилог

Отец принял их в том же кабинете.

Те же тяжелые шторы, те же книги в тисненых переплетах, тот же запах бумаги и воска — только камин горел веселее, чем в тот вечер, когда он говорил Аннет об овцах и конце прежней жизни. И сам он выглядел иначе — не легче, но свободнее, как выглядят люди, сложившие наконец груз, который несли слишком долго.

Они вошли вдвоем. Аннет — прямо, как всегда, но с тем спокойствием, которого раньше не было. Этьен — чуть позади, в хорошей рубашке, с тем немного скованным видом, который она уже знала и который означал не неуверенность, а просто непривычку к парадным ситуациям.

Отец посмотрел на них — сначала на нее, потом на него, потом снова на нее — и все понял без предисловий.

— Садитесь, — сказал он.

Они сели. Аннет сложила руки на коленях и приготовилась говорить, но отец опередил ее.

— Я догадывался, зачем вы приедете, — произнес он негромко. — С тех пор как был у вас осенью.

— Тогда ты понимаешь, о чем мы просим, — сказала Аннет.

Граф помолчал. Посмотрел на Этьена — долго, изучающе, с той сдержанной внимательностью, которая в молодости пугала Аннет, а теперь казалась просто его способом думать вслух.

— Раньше, — начал он медленно, — я бы сказал, что брак графской дочери с человеком без титула и родословной невозможен. Что есть приличия, есть положение, есть то, чего от нас ожидает свет.

Аннет почувствовала, как Этьен рядом чуть напрягся — едва заметно, но она уже умела это чувствовать. Она сама выпрямилась, готовясь возразить.

— Раньше, — повторил отец, и в голосе его что-то изменилось, — я был бы не прав.

Аннет закрыла рот.

Граф чуть усмехнулся — той самой усмешкой, которая досталась Аннет по наследству вместе с прямой спиной и упрямым подбородком.

— Я пересмотрел свои приоритеты, — произнес он. — Человек, который работает честно, остается рядом когда трудно и смотрит на мою дочь так, как ты смотришь, — он кивнул в сторону Этьена, — стоит любого титула. А скорее всего — большинства из тех, кто этим титулом располагает.

Этьен молчал секунду. Потом сказал коротко и прямо, как умел:

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Этьен, — сказал граф, — после свадьбы — просто «отец». Если не возражаешь.

Этьен посмотрел на него — с тем выражением человека, которого застали врасплох чем-то хорошим и который еще не совсем понял, как на это реагировать.

— Не возражаю, — сказал он наконец.

Аннет переводила взгляд с одного на другого и чувствовала, как что-то в груди становится таким теплым и полным, что почти неловко — слишком много хорошего для одного утра.

— Ну что ж, — сказала она, — раз возражений нет — можно обсудить детали.

— Всегда деловая, — заметил отец с явным удовольствием.

— В кого бы, — отозвалась Аннет.

Свадьбу сыграли в начале лета.

Не пышную — они оба не хотели пышной, и отец, к удивлению Аннет, не настаивал. Небольшая церковь в деревне, несколько гостей — отец, Марта, приехавшая с братом и мужем, столичный торговец, которого пригласили скорее из уважения,