Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

— А по старым тоже пройдём или опять только по новым? — спросила Тамара. Она отдёрнула угол фартука, зацепившийся за выступ прилавка, и посмотрела прямо на Людмилу. — Я тебе про лампы ещё осенью говорила. Ты сюда приходила, у меня как раз женщина сдачу пересчитывала с фонариком на телефоне, помнишь? Ты сказала, что разберёшься.

Людмила помнила женщину лишь смутно, зато собственный ответ вспомнила сразу. Тогда она торопилась в оптовый склад, Геннадий ждал в машине и уже дважды звонил; ей казалось, что достаточно передать ему жалобу вечером. Она передала, а через неделю спросила, приходил ли электрик. Муж ответил, что Галина всё устроила, и на этом Людмила успокоилась. Сейчас хотелось произнести это вслух, назвать хотя бы тот второй вопрос, который она всё-таки задала, но Тамара ждала ответа о тёмном проходе, а не о её домашнем разговоре.

— Помню, — сказала Людмила, складывая лист пополам, чтобы перестать мять его пальцами. Она перевела взгляд на лампы над прилавком и снова на Тамару. — Я тогда сама обещала и не проверила, сделано ли. Здесь моя вина. Сегодня после закрытия заменят неисправные светильники в этом проходе, а завтра утром мы с Галиной посмотрим вместе с вами, хватает ли света над местами.

— Ты и тогда не просто так сказала, — вмешалась Зоя. Она стояла чуть сбоку, и Людмиле пришлось повернуться к ней всем корпусом. — Ты сказала: «Зой, ну неужели я для вас этого не сделаю?» Я потому людям и передавала, что вопрос решён. Мне потом каждый раз напоминали, а ты сюда всё реже приезжала.

Рядом кто-то кашлянул, Лида опустила глаза на свои руки. Людмила почувствовала, как под воротником стало жарко, хотя замёрзшая нога всё ещё ныла. Ту фразу она не помнила, но узнала в ней себя прежнюю: уверенную, занятую, слегка обиженную тем, что близкие сомневаются в её добрых намерениях. Ей легко было обещать то, за что потом должен был взяться кто-нибудь другой. Зоя не преувеличивала, и от этого было тяжелее, чем от несправедливого обвинения в присвоенных деньгах.

— Я не должна была говорить, что вопрос решён, пока здесь ничего не изменилось, — ответила Людмила. Она убрала лист в папку Галины и освободила руки, потому что больше не могла стоять, держась за бумагу. — Ты поверила мне, а я тебя подвела. Сейчас я не прошу передавать за меня обещания. Если люди спрашивают, отправляй ко мне, я здесь каждый день.

— Да мы уже ходили к тебе, — сказала Тамара, и в голосе её прозвучала усталость, от которой Людмила невольно прикусила губу. Торговка показала на дверь, ведущую во двор. — У входа вода каждую весну стоит, коробки на тележке не провезёшь. В прошлом году ты на этом самом месте сказала, что летом уберёте. Лето прошло, осень прошла, теперь опять сапоги сушим.

Людмила посмотрела на мокрый край своего сапога и спросила Галину о человеке, которого та вызывала накануне. Администратор раскрыла папку, но вместо объяснений предложила всем выйти к порогу: так будет понятнее. Они прошли между прилавками, пропуская женщину с сумкой на колёсах, и остановились под козырьком. У стены лежала серая каша из снега, грязи и окурков; узкая канавка, по которой раньше уходила вода, была забита. Дальше, за воротами, двор просел, и целиком переделать его сейчас было не на что. Галина показала, что можно прочистить и куда убрать оставшийся снег, чтобы у самого входа стало суше.

— Это поможет с этой лужей, — сказала Людмила, отступая, чтобы не мешать покупательнице перешагнуть через воду. Женщина всё равно замочила край длинных брюк и сердито оглянулась; Людмила извинилась и придержала ей дверь. — Весь двор к выходным мы не исправим. У входа уберём и прочистим завтра, а там, где пол проваливается, проход останется закрытым, пока не будет возможности сделать как следует.

— Деньги-то мы за весь год внесли, — возразила Тамара. Она уже вернулась под крышу и растирала ладони, красные на холоде. — А теперь слышим: сюда не ходите, того не ждите, это потом. Нам что, покупателям говорить, чтобы тоже потерпели?

— Тамара, за год ты Геннадию платила, — напомнила Лида, придвигаясь, чтобы дверь можно было закрыть. Она сказала это без прежней горячности, словно поправляла ошибку, которую уже устала слышать. — Людмила здесь при той оплате не стояла. За старые обещания спрашивать надо, я согласна, но хоть одно с другим не мешайте.

— Мне от этого прилавок суше не станет, — отозвалась Тамара. Она не закричала и не стала спорить с Лидой, только подняла на Людмилу покрасневшие глаза. — Ты уж извини, я не могу каждый раз разбираться, кто из вас когда что сказал. У меня товар здесь лежит, не у Геннадия дома.

Людмила ответила, что понимает, и тут же пожалела о слишком лёгком слове. Тамара отвернулась с таким выражением, будто слышала его уже десятки раз. Пришлось удержать её за рукав и спросить о двух стеллажах возле сырой стены: смогли ли их передвинуть, как договорились на прошлой неделе. Оказалось, один перенесли, а второму мешал чужой запас пустых ящиков. Галина назвала владельца, и Людмила попросила позвать его к окончанию встречи, чтобы ящики убрали сегодня. Это было небольшое дело, почти неловкое рядом со всем, чего от неё требовали, но Тамара наконец повернулась обратно и объяснила, сколько места ей нужно.

Когда вернулись в проход, говорить стали по очереди. Лида показала расшатавшуюся ручку на двери, другая продавщица попросила не выключать половину света за четверть часа до закрытия, как повелось зимой. Галина записывала и иногда уточняла, кто видел неисправность и когда она появилась. Людмила слушала, не вынимая своего приготовленного листа. Вчера дома ей казалось, что главная задача — объяснить людям положение рынка; сейчас становилось ясно, что сначала придётся дослушать то, на что у неё годами не находилось времени.

Встреча закончилась без согласия по всему и без благодарностей. Тамара повторила, что ждала большего, Зоя ушла обслуживать покупательницу ещё до конца, а мужчина из дальнего места пробормотал, что при Геннадии хотя бы можно было поговорить по-человечески. Людмила услышала и не окликнула его. Ей хотелось вернуть всех, объяснить, какую машину она продала, сколько оставила себе на жизнь, чего боится по