Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

— Давайте я понесу, — предложила Людмила, забирая папку и прижимая её локтем к спинке стула. Галина придержала ей дверь кабинета и пропустила вперёд. — Ты могла сказать про свет. Когда он объяснял мне, что ты всё устроила, могла позвонить и сказать, что ничего не сделано.

— Могла, — согласилась Галина. Она не отвела глаз, но и отвечать сразу не спешила, сначала сняла куртку и повесила её на крючок. — Я вам фотографии посылала. Вы сказали, что передали Геннадию, а он потом спросил, зачем я дёргаю вас по каждой мелочи. Я и перестала дёргать. Наверное, надо было ещё раз, только у меня тоже не каждый день силы с вами обоими спорить.

Людмила поставила стул и открыла рот, но не нашлась, что сказать, кроме извинения. Галина кивнула, приняла его без утешений и села звонить по поводу вывоза старых ящиков. Людмила отошла к окну, незаметно пошевелила замёрзшими пальцами ноги. Ещё месяц назад ей казалось, что она была в их общем деле человеком, который умел ладить с людьми, а Геннадий занимался неприятной стороной. Теперь выяснялось, сколько неприятного оставалось после её доброжелательных визитов другим.

Надя пришла после обеда с сантиметровой лентой, блокнотом и прозрачным пакетом, в котором лежала разобранная молния. Она извинилась за пакет, объяснила, что забрала у заказчицы куртку и по дороге хотела посмотреть помещение ещё раз при дневном свете. В первый раз мастерскую ей показывала Галина; потом они с Людмилой поговорили по телефону и договорились о цене и начале работы. Теперь женщина стояла у окна, прикидывая, куда поставить машинку, и не пыталась скрыть беспокойства. Ей было около сорока, тёмные волосы выбились из зажима, а на рукаве пальто Людмила заметила короткую белую нитку.

— У меня сейчас угол в парикмахерской за остановкой, — сказала Надя, проверяя, открывается ли створка. Она придержала тугую ручку второй рукой и, справившись, посмотрела на Людмилу. — Хозяйка ещё одно кресло ставит, мы до конца месяца должны разъехаться. Люди меня в этом районе знают, только не все туда доходят. А сюда они всё равно за покупками ходят, им бы удобнее было.

Людмила спросила, что нужно сделать до переезда, и Надя назвала три вещи: помыть помещение, освободить угол от старых полок и проверить розетку, возле которой будет стоять машинка. Стол и зеркало у неё были свои, занавеску для примерки она собиралась привезти готовую. Долго обсуждать красоту стен Надя не стала, но провела ладонью возле подоконника, проверяя, не тянет ли. Людмиле понравилась эта сдержанная внимательность; женщина не хвалила мастерскую из вежливости и не требовала, чтобы её уговорили остаться.

Они уже договорились встретиться с утра, когда в дверях появился Павел Ильич. Он торговал хозяйственными мелочами через стену и за годы разросся вокруг своего места коробками, вёдрами и стойкой со щётками. Людмила знала его ещё по тем временам, когда у них с Геннадием было два прилавка: зимой он давал им свой кипятильник, однажды помог вытащить застрявшую в снегу машину. Сейчас он держал под мышкой связку пластиковых тазов и смотрел на Надин блокнот с недоумением, словно обнаружил постороннего человека в собственной кладовой.

— Люда, мы же говорили про эту комнату, — начал он, опуская тазы на пол. Он говорил вполголоса, по-свойски, рассчитывая, что она сейчас отойдёт с ним и всё решится без новой женщины. — Я тебе на той неделе сказал, что мне тесно. Ты обещала зайти посмотреть, а тут уже, оказывается, занято.

— Я обещала посмотреть твоё место, — ответила Людмила. Она вспомнила тот разговор у входа: Павел Ильич жаловался, что ящики мешают покупателям, а Галина в это время звала её к телефону. — Эту комнату я тебе не обещала. Надя будет здесь ремонтировать одежду, мы с ней договорились.

— Так я разве против ремонта? — удивился он, разводя руками и едва не задев Надю локтем. Женщина отступила к окну, прижав пакет с молнией к животу. — Дайте ей где-нибудь дальше, там пустого полно. А мне стенка к стенке, я товар уберу, проход освобожу. Геннадий мне ещё говорил: пользуйся пока пустует, никому не мешаешь.

Людмила уточнила, занимал ли он помещение раньше, хотя по слою пыли на полу уже знала ответ. Павел Ильич признал, что не успел перенести товар, потому что рассчитывал сперва убрать полки, а зимой руки не дошли. О дополнительной плате он слышать не хотел: деньги за своё место вносил исправно, общий проход освобождал бы для всех, да и знакомы они были не первый десяток лет. Надя в разговор не вмешивалась, но перестала осматривать комнату. Людмила видела, как она медленно закрыла блокнот большим пальцем, оставив внутри карандаш.

— За эту комнату тоже нужна плата, Павел Ильич, — сказала Людмила. Ей мешало воспоминание о кипятильнике, о том, как они грели над ним руки и делились принесёнными из дома бутербродами. — Сейчас она уже обещана Наде. Твои коробки посмотрим с Галиной, попробуем расставить иначе, но мастерскую я у неё не заберу.

— Значит, для своих у тебя всё теперь за деньги, — сказал он. Павел Ильич нагнулся за тазами, но поднял их не сразу, и Людмила поняла, что он ещё ждёт уступки. — Мы здесь и в пустые дни сидели, когда твой муж уж и приезжать перестал. А теперь человек с улицы пришёл, и ему первое место у прохода. Хорошо ты начинаешь, Люда.

Надя выпрямилась, собираясь ответить, но Людмила шагнула ближе к двери. Она предложила Павлу Ильичу закончить разговор в кабинете, если у него есть вопросы к ней, и повторила, что утром помещение начнут готовить для мастерской. Он посмотрел на неё, будто пытался найти привычную виноватую улыбку, подхватил тазы и вышел. В соседнем месте загремели коробки, что-то с раздражением передвинули по полу. Людмила осталась стоять у косяка, ощущая себя женщиной, которая на людях отказалась признать давнего знакомого.

— Если здесь из-за меня будет каждый день такое, мне лучше сразу знать, — сказала Надя. Она не обвиняла, но снова надела на плечо ремень сумки, и это движение встревожило Людмилу сильнее соседского хлопка. — Я в парикмахерской уже насиделась между чужими разговорами. Пока платье прикалываешь, клиентка слушает, кто кому сколько