Похищенный ведьмой (Ведьма и охотник) - Екатерина Розова

— Рете, отдай ее мне, она должна будет за это ответить! Я жижи наглотался! Тошно как!

В это время Ретеваро оторвался от насыпи и взлетел над башней, ударил кулаком в прозрачную стену:

— Ты мне ответишь за этот горшок, тварь! Ответишь! И за Родона тоже ответишь! И за твои дурацкие кунштюки!

— Какой горшок? Какой кунштюк? Причем тут Родон? Про что это ты? — удивилась Мурчин, собравшаяся было уходить, — совсем дурак стал?

Она стояла на краю башенки так, словно встретила всех пятерых на бульваре Авы и с таким же невозмутимым видом взирала на них, будто вела прогулочный разговор с этими зависшими у вершины башни перепачканными колдунами.

— Мурчин, скажи, что ты ему не резала голову, — быстро сказал один из колдунов Рете, — тогда мы тебя не сильно накажем.

— Да кому? — оторопела Мурчин от такого вопроса.

— Родону!

— Да что вы несете-то!

Рете, красный и злой, выкрикнул заклинание, от которого у Раэ заломило под грудиной, а больше ничего не произошло.

— Мурчин, твое поведение верх бесстыдства! — сказал кто-то из колдунов.

— Ой, да, — съязвила Мурчин, — я в присутствии стольких мужчин и без чепчика! Но вообще-то я у себя дома, так что могу себе и позволить подобную вольность.

— Мы все понимаем, ты защищалась, но я надеюсь, что ты все-таки достаточно умна, чтобы не отрезать Родону голову…

— Вы что, пьяны? — злилась ведьма, но не могла ничего толком уточнить у тех, кто жаждал объяснений от нее.

Раэ снова стало понятно то, что было невдомек интриганке-Мурчин. Выходит, когда шишига вышла с горшком навстречу Ретеваро, тот, ожидавший вместо нее Мурчин с филактерией, воспринял это как издевку от ведьмы и пришел в ярость. А остальные колдуны вместе с ним сложили два и два и поняли, что лазутчик-вурдалак Родон обезврежен.

«Да, подонки, окончательно", — сказал про себя Раэ, припомнив, как мучился, когда рубил вурдалаку голову и вырезал сердце.

Ретеваро снова выкрикнул заклинание, у Раэ опять заломило в грудине… и опять больше ничего не произошло.

— Что, не получается? — спросила Мурчин, — так ты не так кричишь заклинание! Нужно кричать громче! И при этом кувыркаться! И желательно со штанами на голове!

Ретеваро выругался.

— Почему заклинание раньше действовало? — спросил взволнованно один из колдунов, — почему сейчас не подходит?

— Потому, что он так громко орал, что я его слышала, — невозмутимо отвечала Мурчин, — и любезно открывала перед ним пояса. Сначала один, потом, раз уж он так надсадно орал, то и второй. А сейчас он недостаточно громко орет, вот я и не хочу ему открывать экран, а что? Вам всем надо по эту сторону? Ну пусть он покувыркается для этого! Со штанами на голове! Может тогда я ему и третий пояс открою! А вообще — что вы тут забыли?

На миг воцарилась тишина среди зависших в воздухе колдунов, а затем на Мурчин обрушился просто шквал брани. Солировал, конечно, в нем бешеный, как рехнувшийся, Ретеваро, но и другие колдуны от него не отставали. Единственное, что могло проникнуть за экран, это их площадные выражения, те самые, какие припоминают, когда надо обругать женщину. Мурчин сначала подставила под брань одно ухо, потом второе, затем бухнулась на стул и изобразила жалобные рыдания:

— Ох-ох-ох-ох-ох! Ах-ах-ах-ах-ах-ах-ах! Вы меня поразили в самое се-ердце! Я не могу с этим жи-ить! Сейчас пойду и брошусь в болото!

Если бы Ретеваро мог лаять, он бы залился лаем, когда Мурчин театрально бухнулась на колени и протянула к нему свои руки:

— О Рете! Ты разбиваешь мне сердце! Тот ли ты безупречный сударь, который клялся мне в любви? Этими ли устами?

Рете только проскрежетал зубами и ткнул в невидимую стену разбитыми кулаками. Похоже, он выдохся. Выдохлись и другие колдуны. Они по-прежнему зависали над башней, но уже начали переговариваться друг с другом и поглядывать на Мурчин через голову Ретеваро.

— Рете, что-то тут не то, надо отступать…

— Отстань! Мурчин, я в последний раз прошу тебя по-хорошему убрать экран, — прорычал Ретеваро.

— Давайте договариваться…

— Так зачем ты нас пропустила через два пояса защиты?

— Да она просто блефует! Прорвали два пояса, прорвем и третий!

— Сам рви, идиот! Видишь даже у Рете не получается!

— Мурчин, давай сядем за стол переговоров…

— А, ну да, вы так за стол переговоров и рветесь, так и ринулись к нему всей толпой! Да только, простите, на этой башне есть только чайный стол, а не стол переговоров, и места на нем только для меня и для моего ученика.

— Еще и ученика завела, — вздохнул кто-то.

— Похож на Эне в молодости...

— Да, собственно, я здесь с вами пунькаюсь ради него, — сказала Мурчин, — вот, смотри, Фере, какие глупые дяденьки и как далеко их может завести самонадеянность. А все потому, что они не хотели постигать науку пространственной магии. Думали, что с них хватит того, что они умеют поднимать умертвия и командовать вурдалаками. И вот такие дяденьки хотят командовать личами, думают, что справятся. Рете, да если у тебя будет в руках филактерия лича, ты сам эту филактерию ему же в руки положишь, потому, что это у тебя не хватит духу смотреть ему в лицо и владеть ею.

— Я же говорил, что она слишком ловка, а вы не верили… — пробормотал кто-то.

— Хорошо, Мурчин, мы тебя поняли, дальше нам, значит, сунуться невозможно, но зачем ты открыла для нас проход…

— Чтоб потом его закрыть. Проверьте , убедитесь, что вы под колпаком… Ой, Фере, прости, мне хотелось сразу убраться, как я их завижу, но они меня заболтали, оказались интереснее, чем обычно… давайте-давайте, проверяйте, что вы все под колпаком…

Колдуны отлетели назад и заметались надо болотом, утыкаясь в невидимые стенки, словно насекомые, пойманные сачком. Опять послышались досадные возгласы, больше всех шипел сквозь зубы и продолжал сыпать злостные проклятия Ретеваро.

— Ребята, это мой дом, — крикнула Мурчин, — глупо было вам сюда соваться. Вы мне начали досаждать, а значит, я могу с вами обойтись безжалостно. Мой дом, моя земля, моя Кнея, вы знали, на что шли, когда совались ко мне…

Теперь-то до колдунов дошло в полной мере, что они попросту заперты в ловушке!

— Девчонка!