Реверс - Кейт Стюарт

Не сбавляя темпа ни на секунду, они обрушивают на стадион ошеломляющую подборку своих главных хитов. Десятилетия общей истории. Наследие, выстроенное вместе. Они с легкостью превосходят ожидания всех присутствующих. Включая и мои.

Несмотря на все его заверения, каждые несколько минут я украдкой смотрю на лицо отца. Он не дрогнул ни разу. Как он и признался в Чикаго, у него были десятилетия, чтобы пережить боль их разрыва. И годы жизни с моей матерью, чтобы смыть привкус тех воспоминаний, что были связаны со Стеллой Эмерсон Краун. Даже не требуя признания своей роли в том, кем Стелла стала как журналист, отец смиренно и достойно отошел в сторону, не претендуя ни на что. Он любил ее достаточно сильно, чтобы хотеть для нее роста. Хотеть ее счастья.

Подробности более сложной истории женщины, благодаря которой легендарная группа, сейчас властвующая на сцене, вообще появилась на карте, знают лишь шестеро из нас.

Но прожили ее только трое.

Отец отпустил Стеллу, позволив ей дописать оставшиеся главы своей жизни с другим мужчиной. А взамен нашел ненаписанные главы с моей матерью, щедро осыпая нас обеих всей любовью, на которую был способен. И это лишь еще раз подтверждает, почему мой отец навсегда остается моим героем. Осознавая это, я смотрю на него с той безусловной любовью, что живет во мне.

И в этот момент я чувствую, как в воздухе нарастает напряжение. AT&T Stadium погружается во тьму, и визг гитары Рая обрывает последнюю песню. Я поднимаю взгляд и вижу на джамботроне[110] Стеллу. Она стирает слезу и сжимает руку Лекси, лежащую у нее на плече. Через несколько секунд одиночный прожектор выхватывает из темноты Рида за ударной установкой.

А затем загорается второй свет. Он падает на рояль. И когда Истон занимает место за клавишами, вся та сила, которую мне удалось собрать, начинает покидать меня. Его неожиданное появление взрывает стадион — и слезы тут же подступают к глазам. Отец поднимает взгляд к экрану и видит, как Истон улыбается, пока восторг стадиона нарастает, доходя буквально до грозовой силы.

За стеклянной перегородкой, отделяющей нас, вся арена вибрирует от электричества. Истон устраивается поудобнее, поправляет микрофон и, прежде чем начать, смотрит на отца с улыбкой. Рид улыбается ему в ответ. Его лицо заполняет джамботрон, пока он окидывает взглядом стадион с благоговением, позволяя себе короткую паузу. В его выражении — чистая признательность. Тем, кто кричит за группу. И за его сына.

— Спасибо, — говорит Рид в микрофон, зависший над его ударной установкой. — Тридцать лет назад… одна латиноамериканская граната ворвалась в мою жизнь и подарила мне семь минут. Поэтому я пообещал ей, что сделаю эти минуты лучшими.

Стадион взрывается. Камера на несколько секунд задерживается на всех четырех участниках «Сержантов». На лицах каждого — отражение прожитых лет и эмоций, пока они стоят на самой большой сцене в мире, погруженные в момент. Когда шум немного стихает, камера вновь возвращается к Риду.

— Она — причина, по которой мы сегодня здесь, — продолжает он. — Так что, думаю, будет справедливо, если последние семь минут мы отдадим ей.

Истон наклоняется к микрофону с улыбкой, его шепот едва слышен:

— Для тебя, мама.

Он начинает дразнить стадион, повторяя вступительные ноты песни Drive на клавишах рояля. Ответный рев публики вызывает у него одну из самых искренних улыбок. Значимость этой песни для фанатов и ожидаемый выход на бис никого не удивляют, учитывая любовь к фильму и его оглушительный успех.

Отец крепче сжимает мою руку. Я поворачиваюсь и вижу, как напряглись его плечи. Мое шепотом произнесенное имя отца тонет в гуле толпы, бушующей прямо под нами.

Почувствовав его напряжение, я лихорадочно перебираю в голове возможные причины этой внезапной перемены. Я тщательно прочесываю свою внутреннюю картотеку воспоминаний.

Уже после того, как «Сержанты» взлетели к славе, Стелла однажды забрела в Emo’s и застала Рида, играющего с группой в самом конце одного из их туров. Тогда они вышли на сцену клуба, чтобы отдать дань своим корням. Рид не знал, что Стелла стоит у самого края сцены и рыдает навзрыд, пока он выкрикивает эту песню в память о ней.

И пока Истон продолжает дразнить стадион мелодичным вступлением, слова отца, сказанные в баре, возвращаются ко мне, впиваясь, как тысяча игл.

«Ночь, когда я узнал, была одной из самых болезненных в моей жизни. Увидеть, как сильно она его любила, как ее к нему тянуло, — это меня просто раздавило. Я разорвал всё сразу».

О. Боже. Мой.

Осознание обрушивается на меня всей своей тяжестью. Я поворачиваюсь к отцу и понимаю: его нынешняя реакция — прямое эхо того судьбоносного момента между Стеллой и Ридом.

— Ты был там, — хрипло шепчу я. Глаза наполняются слезами, а он не отрывает взгляда от поля, от сцены. — Ты был там. Ты был там, когда он пел для нее, поэтому…

— Не отпускай, — так же хрипло отвечает он, сжимая мою руку сильнее. И в этот момент я понимаю: его заставляют заново проживать один из самых болезненных моментов его жизни.

— Никогда, — тихо говорю я, обхватывая его большую ладонь обеими руками. Извинения уже на кончике языка, но в этот миг голос Истона прорывается сквозь шум, и он начинает петь. Моя надежда пережить остаток этой ночи целой рассыпается в пыль.

Даже ошарашенная этим открытием, я неизбежно снова тянусь к мужчине, который так давно завладел моим сердцем. Слова песни начинают бить по мне один за другим. Истон продолжает играть эту призрачную мелодию, пока по стадиону вспыхивает неоновый фиолетовый свет. К нему присоединяются синтезаторы, камера приближается, выхватывая каждую черту его лица, пока он задает интимные, наполненные тоской вопросы.

Он медленно наращивает напряжение, и у меня в горле встает ком. Я не могу оторваться от его лица — от того, как он держит взгляд опущенным, пока тяжесть наших ошибок лишает меня сил. В эти секунды я окончательно убеждаюсь: музыка вне времени. Доказательство почти осязаемо. Годы растворяются, и мы с отцом оказываемся вместе избиты одной и той же мелодией, в первом ряду, с идеальным обзором, пока история мучительно повторяется.

Даже проклиная обстоятельства, несправедливость того, что мы сейчас чувствуем, и цену, которую за это платим, я нехотя узнаю себя в Стелле. В те минуты, когда она смотрела, как любовь всей ее жизни поет для нее, думая, что навсегда его потеряла.

Жгучая правда прожигает меня еще сильнее в тот момент, когда Истон