Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

Мучительная ламентация поднимается по моему горлу, но я делаю так, как она говорит. Только для того, чтобы увидеть эти пылающие крылья, расправленные так широко и гордо, что я почти могу представить её самой собой.

— Когда увидишь Рейв, скажи ей, что моё сердце всё ещё бьётся вместе с её. — Её щёки наполняются меланхоличной улыбкой. — И что я жду, когда она придет ко мне.

— Что—

Слатра закрывает глаза, и эти пылающие крылья трепещут перед тем, как серебристое мерцание путается вокруг обеих её рук. Кое-что, что я уже видел раньше… когда мы были в Ботайме.

Она вдрагивает, а затем судорожно вдыхает; тяжёлый вдох жаждущего воздуха. Когда она снова открывает глаза, они становятся смелыми, поразительно синими — фокусируясь, осматривая меня с панической спешкой, полосуя по арене, по толпе.

Снова на меня.

Облегчение смягчает её взгляд, согревает её лицо. И это причиняет боль. Удар под рёбра, который почти пробивает их внутрь. Потому что хотя это всё — видеть Рейв значит всё, — я надеялся, что не ей придётся прикончить меня.

Она роняет мечи под недовольное улюлюканье разочарованной толпы, и паника вспыхивает с новой силой.

— Рейв—

Она подступает вплотную, хватает меня за обе стороны лица, а затем целует — крепко.

Мягко.

Всё, что между этим.

Её губы и язык пахнут углями — кое-что, что я не подвергаю сомнению, пока рассыпаюсь под её чарами, точно под серенаду во время войны.

Тихо я молюсь о том, чтобы она сделала это прямо сейчас. Просунула кинжал сквозь моё сердце, пока я сплетён с ней, в единственном месте, где я с радостью умер бы.

Она отстраняется, наклоняет мою голову, пока наши лбы не прижимаются друг к другу, а затем смотрит на меня с мучительным избытком… избытком—

— Я тоже люблю тебя, — даёт она клятву с такой самоуверенной грацией, словно вбивает кол в землю и поднимает флаг на его вершине. — И тебе не за что просить прощения.

Я изо всех сил пытаюсь перехватить хоть капли воздуха после её заявления, открывая рот, чтобы заговорить—

Всё содрогается, гудя в синхроне с паническими криками толпы, словно что-то гигантское только что ударило по горе сверху.

Словно спад лун.

Глаза Рейв расширяются, и я смотрю через её плечо, вверх, мимо террасы Аркина. Даже он осматривает далёкий потолок, испещрённый светящимися рунами, которые должны защищать от спадов лун.

Ещё одно сотрясение всей горы вызывает шторм визгов и криков.

Я поднимаюсь на ноги, шатаясь. Хмурюсь, когда ощущаю трепет внутри себя, ровно там, где восседает пламя Райгана. Единственный пульсирующий трепет, просачивающийся по моим венам, точно глоток тепла.

Тоник снова выгорает…

Рейв разворачивается, поворачиваясь ко мне спиной.

— Обними меня руками.

Я делаю, как она говорит, распластывая ладони по её животу, тоскуя от этой близости, пока спрашиваю прямо у её уха:

— Что ты делаешь, Лунный свет?

— Завершаю это, — сквозь зубы выжигает она — уверенная.

Решительная.

— Но Кизари и Вейя—

— Не выберутся из той камеры живыми, если мы сами их не вытащим. Я бы поставила на это долбаный мир.

В её тоне нет печали. Нет неуверенности. Ничего, кроме мощного отвращения к самцу на террасе вверху, который теперь вожделенно смотрит на нас сверху вниз, пронзённый клинковым взглядом Рейв.

Аркин наклоняется вбок, передавая какие-то слова одному из своих последователей в маске, замирая, пока Рейв начинает поднимать руки — обе обмотанные этими светящимися серебряными лентами.

Она сжимает парные кулаки, переворачивает их, а затем поднимает мизинцы. Универсальный пошёл на хуй, вызывающий коллективный вздох.

— Рейв—

— Гутхх ин таиссах ваугх, Игнос! — выкрикивает она, кипящее предложение, от которого мой пульс взмывает вверх, — каждое слово исполнено с идеальным шипящим купоросом ненасытного акцента Игноса. — Гейст шуутх багхх, шекин та!

Её слова отдаются эхом, преследуемые слушающей тишиной, усыпанной редким издевательским смехом. Но она завладела их вниманием.

Так что они все видят тот самый миг, когда каждый уголёк или тлеющий камень воспламеняется, пульсируя от ликования. Голодный смешок Создателя, сбросившего оковы, готовящегося вонзить зубы в трапезу… отвечающего на призыв Рейв к оружию.

Что означает: они все осознают в одно и то же мгновение, что оказались заперты в клетке со зверем, сорвавшимся с цепи.

Облачённая в серебристые нити, которые я забрала из логова своей..

Облачённая в серебристые нити, которые я забрала из логова своей Иной, я удерживаю пылающий взгляд Аркина. Одариваю его острой улыбкой, от которой, надеюсь, его пробирает до самых костей — этого ублюдка.

Когда Игнос приготовился, ожидая, пока я укажу ему направление на обещанную трапезу, я растягиваю силки своего внутреннего звука, освобождая место для песни Булдера, обрушивающейся на меня, точно камнепад.

— Бутх ду дунтх, Булдер. Хотх-от туэ!

Он издаёт ворчливый звук, словно знает, что я задумывала, и ничуть этим не заинтересован, но неохотно подчиняется.

Земля содрогается, а затем начинает ходить ходуном.

Плотный треск рассекает воздух.

Толпа кричит, народ бросается врассыпную, когда арена раскалывается перед нами. Словно невидимые когти только что схватили её и раздвинули во всю ширину. Крепко держась друг за друга, мы с Кааном успеваем сохранить равновесие, стоя на самом крошащемся краю зияющей, раскалённой раны, выдыхающей горячий воздух и дым в пещеру.

Похоже, над моей координацией направлений ещё стоит поработать.

Каан заставляет меня сделать шаг назад, прочь от голодного обещания бесконечного, опаляющего падения, пока я слушаю, как Булдер монотонно бубнит о том, что Игнос пирует на нём, точно паразит, всё ещё содрогаясь. Я сочувствую, посылая ему мысленные слова облегчения. Обещаю выходить его раны успокаивающей песней, как только мы закончим разносить это долбаное место в дребезги и спасать нашу семью.

Он издаёт раскатистый вздох, но затихает, раскрываясь ещё шире.

Я улыбаюсь, предлагая Игносу добровольную трапезу из вкуснейшего камня там, в нутре рушащегося ущелья глубоко под горой. Прошу его пировать со свирепостью, какой прежде не было, не то чтобы он нуждался в подбадривании.

Каждый уголёк на арене гаснет, словно смываемый волной в глотку ущелья, погружая нас в полутьму, которая пускает вопящий шторм тревоги по тем, кто ещё не успел сбежать с переполненных балконов.

Губы Каана касаются моего уха, его голос хрипит, когда он произносит:

— Я знаю, что… ты делаешь, Лунный свет…

Ещё бы.

Он научил меня многим из тех слов, что я только что использовала.

— Я знаю, что с направлениями у меня дерьмово, но у меня нет времени вымерять их до точности, — говорю я голосом, который мне не