Удержать 13-го - Хлоя Уолш

– Там был пожар, малышка, – прохрипел я. – И твоя ма… она… ох… – Я умолк и как следует откашлялся, прежде чем заставил себя сказать: – Она и твой отец не сумели выйти…

– Нет.

Шаннон произнесла всего одно слово, но я понял, что его звук будет меня преследовать до конца дней, – ее большие синие глаза умоляли сказать что-нибудь другое. Мне хотелось, хотелось больше, чем можно выразить, – но избежать этого было невозможно. Ее родители были мертвы.

– Мне так жаль, – прошептал я, шагая к ней. – Шан, я так…

– Нет! – повторила она, пятясь до тех пор, пока не уперлась в стену. – Нет! – Закрыв лицо ладонями, она медленно опустилась на пол. – Мамочка, нет, нет! Только не мама… не мама…

Я смотрел на нее и плакал, чувствуя себя более беспомощным, чем когда-либо в жизни. Присев рядом с ней на корточки, я положил ладонь ей на колено.

– Шан…

– Нет, – прохрипела она, отталкивая мою руку. – Нет, нет, нет…

Судорожно вздохнув, я повторил попытку.

– Шан…

– Я сказала – нет! – зарыдала она, обхватывая свои ноги. – Нет… – Прижавшись лицом к коленям, она стала раскачиваться взад-вперед. – О господи, они оба…

– Понимаю. – В полной растерянности я придвинулся ближе и потерся щекой о ее плечо, отчаянно желая хоть немного ее успокоить. – Мне так жаль…

– Джоуи! – всхлипнула Шаннон. – Джоуи!.. Ох, боже, а где Джоуи?

– Все в порядке, Шаннон, – мягким тоном произнес отец. – Мы его найдем, милая.

– Он не знает! – рыдала она. – Он ушел! – Она вцепилась себе в волосы. – Он просто ушел…

– Не надо, – выдохнул я, ловя ее за руки. – Не надо так, детка. – Я ни секунды больше не мог этого выдержать. – Пожалуйста…

– Не трогай меня! – Дрожа и задыхаясь, Шаннон вырвалась. – Не т-трогай, ладно?

– Хорошо… – Подняв руки, я смотрел на нее, а она смотрела на меня, и сердце просто разрывалось у меня в груди. – Я не сделаю ничего такого, чего ты не хочешь.

Я замер на месте, словно ожидая, что она даст понять, чего она от меня хочет.

И наконец она это сделала.

Громко рыдая, Шаннон забралась ко мне на колени и обняла за шею – прижалась так, как я и не заслуживал.

– Не оставляй меня… – Стиснув мою шею, она прижалась лицом к моей груди и прошептала: – Пожалуйста, не уходи…

Судорожно вздохнув, я обнял ее и прижал к себе.

– Не уйду. – Обнимая ее хрупкое тело, я целовал ее волосы. – Я всегда буду здесь. Обещаю.

Мне хотелось встать перед этой девочкой и заслонить ее от того ужаса, что явился перед нею. Это было так адски неправильно; казалось, что я сам тону в несправедливостях ее жизни. Если бы я мог забрать себе все ее порезы и синяки, я бы это сделал.

В заднюю дверь громко постучали, и тут же раздался мужской голос:

– Джон, можно нам войти?

– Мы все здесь, Билли! – крикнул в ответ отец, все так же обнимая Даррена. – Входи!

Двое полицейских в форме вошли к нам на кухню, и с ними – друг отца, суперинтендант Билли Коллинз. Они сняли фуражки, и Билли сказал:

– Сочувствую вашей потере.

Даррен душераздирающее зарыдал, а Шаннон обмякла в моих руках.

Крепко держа ее, я стал слегка покачиваться, шепча ей на ухо без разбору все, что приходило мне на ум, чтобы она не слышала разговора полицейских с моим отцом и Дарреном. Шаннон была в истерике, она задыхалась и плакала так, как никогда прежде. Мое сердце разбивалось на миллион частей, мысли разлетались, но я был с ней, не в силах отделить свои чувства от ее.

Когда папа, Даррен и копы ушли в гостиную, где мама сидела с младшими, и там раздались крики, я сжал ее еще крепче. Сидя на полу в кухне, я укачивал ее, переживая каждое ее рыдание и вскрик всем своим нутром.

– Тише, малышка моя милая…

– Ты поешь, – всхлипывала она, прижималась к моей груди. – «Here Comes the Sun»…[32]

Я действительно пел.

Я делал все, что мог, лишь бы немного успокоить ее.

– Э-то моего дедушки Мёрфи песня, – заикаясь, пробормотала Шаннон. – Помнишь, я… я тебе го-говорила?

– Да. – Я помнил, как она мне рассказывала, что ее дедушка пел эту песню, когда она чего-то пугалась, и это было все, что я мог сделать сейчас. – Мне перестать?

– Н-нет… – Шаннон покачала головой. – Про… продолжай…

И я, дрожа, снова стал ее укачивать и тихонько напевал ей на ухо в ожидании врача, которого, как я знал, уже вызвали.

67. Восходит солнце

ШАННОН

Поначалу я просто оцепенела, целиком и полностью оцепенела, пытаясь усвоить слова, образы, неведомое. Потом покалывание пробежало по телу, атакуя каждое нервное окончание и вызывая жестокую, неукротимую дрожь. Но хуже всего была боль. Она пришла следом – разрывающая, сокрушающая, меняющая жизнь пытка. Сердце не выдерживало такой боли, и я думала, оно вот-вот остановится. Но оно не остановилось, и я удивилась. И удивилась тому, что все еще жива, хотя сердце уже разорвалось. Меня ударили не в спину. Меня ударили спереди, прямо в грудь, точно в середину. И в отличие от лезвия, эта рана как будто была нанесена картечью, распространяясь бесконечно широко и непоправимо. Как сердце могло продолжать биться, было выше моего понимания.

Я не могла думать о нем без приливов горя и гнева, захлестывавших меня.

Я не была уверена, что продолжаю кричать, потому что больше не слышала собственного голоса. Кто-то вошел в этот дом и сделал мне больно. Проткнул чем-то острым. По крайней мере, я так чувствовала. И пронзивший меня человек твердил, что все в порядке, что я такая храбрая девочка и что это поможет мне чувствовать себя лучше. Я не слушала его. Вместо этого я сосредоточилась на низком тембре голоса, снова и снова напевавшего мне на ухо слова песни The Beatles «Here Comes the Sun». Привалившись к Джонни, я закрыла глаза, пытаясь дышать, несмотря на головокружение, – так же, как пыталась выжить после того, как отец уничтожил все своими руками и из моего сердца вылилась вся кровь. Здравомыслие определенно оставило меня. В бреду и горе рассудок продолжал метаться и настойчиво напоминать о правде.

Они были мертвы.

Они оба были мертвы.

– Мамочка… – бормотала я, не узнавая собственного голоса. – Моя мама…

– Малышка моя милая, – шептал Джонни. Огромной ладонью он обхватил мой затылок, прижимал меня к груди, медленно раскачиваясь. – Малышке моей милой со мной ничего не угрожает…

Потом я