Сердце Белого бога - Рина Белая

Лапы вросли в пол, когда я увидела Тоба. В поношенных штанах цвета хаки и вылинявшей футболке он был похож на случайного гостя. Он словно не понимал, как оказался на арене и что делает в его руках клинок. Тоб поднял клинок к глазам. В лучах искусственного света вспыхнуло стальное лезвие, на мгновение ослепив его. Он зажмурился, но, спохватившись, широко раскрыл глаза и устремил на меня свой взгляд.

Все это время я не шевелилась, с волнением наблюдая за Тобом.

— Я не верю своим глазам! Где тот напор, та внутренняя мощь, с которыми наша хищница всегда шла к победе? Мне кажется, или сейчас она готова сдаться? — прозвучал над головой голос ведущего.

— Что значит сдаться⁈

— Она же всегда нападала первой и первой била на поражение…

— Опасной схватки не будет? — посыпались взволнованные голоса с трибуны.

— Видимо, наша кошечка сегодня в плохом настроении и не собирается показывать нам свой строптивый нрав. Что ж, тогда я вынужден напомнить… — сказал ведущий, очень выразительно посмотрев на Тоба. — Если хищница не желает идти в атаку, ты должен первым перейти в наступление. — и добавил:

— Без риска свободы не будет!

Тоб понял. Приподнял сжатый в руке клинок, весь внутренне сжался и… видимо, оценив свои шансы на успех, застыл, как изваяние.

В этот момент в его взгляде я не увидела ничего, кроме страха, который Тоб не мог подавить, но уже в следующий миг… какая-то мысль отвлекла Тоба, завладела его сознанием, скользнув странной тенью по его лицу.

Тоб разжал пальцы.

Клинок, который мог подарить ему свободу, упал на песок.

Тоб опустился на колени и, со слезами на глазах, протянул ко мне обе руки. Привыкшая видеть в Тобе только хорошие качества, я посчитала этот жест таким правильным, таким понятным, что предпочла не замечать ту скрытую тревогу, то странное напряжение, которыми он сопровождался. Ведомая узами нашей дружбы, я подошла к Тобу и положила голову ему на плечо, позволяя заключить себя в крепкие объятия. Это вызвало довольно странную реакцию среди высоких господ.

Жаром обожгло грудь, но объятия Тоба были столь крепкими, а слёзы столь горячими, что я не придала этому значения, пока в нос не ударил запах крови. Стряхнув оцепенение, я склонила голову. Горячая кровь заливала мои лапы, растекаясь на песке алым пятном.

Время словно остановилось, давая мне мгновение, чтобы понять, в чём дело, а потом внезапно ускорилось, ядом обжигая моё сердце. Почувствовав, как наливается неудержимой тяжестью всё тело, я подняла на Тоба взгляд, полный… удивления.

— Прости, — Тоб взял мою морду в ладони. — Но я должен во что бы то ни стало выбраться отсюда. Должен вернуться к ней и всё ей объяснить. Мне нужна эта свобода. Нужна, как воздух, — каждое слово было пропитано болью.

— Пожалуйста, пойми и… прости меня.

Впервые прощение просила не я, а у меня.

Сталь, влетевшая мне в грудь, причиняла нестерпимую боль. Короткое слово «прости» сводило меня с ума. Слово, призванное нести сердцу успокоение, разрушало всё внутри меня.

Простить? Но как это сделать?

Смерть — единственное, чего я боялась на этой планете. Далёкая от Сатаи Земля оставалась миром пустым, лишённым магии. Разве могла я надеяться на то, что духи предков услышат мою призывную песню? Что они придут мне на помощь и, разорвав грань между мирами, проведут меня по бескрайним просторам Тацета, чтобы я могла переродиться и продолжить свой путь в новом теле?

Нет. Связь с ними оборвалась, стоило мне покинуть мою планету. Моей душе не перейти черту миров, не оставить свои знания и опыт следующему воплощению. И умирая в этом мире, я превращусь в ничто.

Простить⁈

Мне это не по силам.

Я не держала на Тоба зла, но и простить его… не могла.

Видимо, прочитав это в моих глазах, Тоб отпустил руки. Через мгновение я почувствовала, что лежу на песке. Жизнь уходила из моего тела, ослабевало сознание, медленно погружая меня в темноту. Последним, что я увидела, был Тоб.

Он распрямился и, беспомощно оглядевшись по сторонам, побрёл к выходу, совсем не ощущая радости от победы.

Глава 19

Помню, как меня катили по гулким коридорам Арены, как рябило в глазах от света потолочных ламп. Помню Верзилу, который шел рядом. В его глазах было сочувствие, на руках — кровь и песок. Это навело на мысль, что именно он вынес меня с арены.

Достигнув операционного блока, он передал меня в руки врачей, которые тут же мне что-то вкололи. Перед глазами мелькнул переносной столик с хирургическими инструментами, и уже в следующий миг передо мной развернулась пугающая темнота. Я больше не видела крови и не ощущала боли. Не слышала я и искаженного тревогой голоса Верзилы…

Докторам удалось вырвать меня из лап смерти — когда ты приносишь Арене приличные деньги, помереть тебе не дадут, и клинок из груди вытащат, и зашьют как надо. Однако часть меня все же умерла в тот день. Я стала темным и молчаливым отражением себя, которое словно издалека смотрело на этот мир, оставаясь равнодушным ко всему, что его окружало.

— Жалкое зрелище, — сказал ведущий, и, в отвращении поведя губами, щелкнул зажигалкой. — Сможешь привести ее в норму?

— В зоопарк ее надо, а не на арену, — спокойно сказал Верзила. — Свое она уже отработала.

— В зоопарк⁈ — усмехнулся ведущий, выдувая из носа сигаретный дым. — На притравочную станцию или в музей под стекло. У этих ребят хотя бы есть деньги заплатить за ценный иномирный экземпляр.

Верзила промолчал.

— Рогатый со своими больными ногами, эта не в кондиции… Игры на носу, а мне высоких гостей развлекать нечем.

Снова молчание.

— Что скажешь?

— Лучше на арене смерть, чем в притравочную станцию, — прямо сказал Верзила.

— Так и сделаем, — кивнул ведущий, и, затушив сигару о каменный выступ, направился прочь.

— Мне жаль, — сказал, уходя, Верзила.

Когда пришло время для новой битвы, я вышла на арену.

На нагретом солнцем песке раскачивался огромных размеров рогоносец. Его тело, покрытое толстой шкурой, словно щитом, страдало от боли и аномальной жары. Страшные наросты окаймляли стопы его ног, причиняя нестерпимую боль.

Его большая голова склонилась под тяжестью рогов. Костистые наросты поменьше защищали его плечи и спину, они потемнели и перекосились, словно прогнившие пни. Его взгляд померк, а на светло-серых щеках пролегли темные разводы от слез.

Он плакал, плакал беззвучно.

Странно и страшно было видеть его таким. Он