Крепостная с секретом. Стиральный переворот - Александра Каплунова

Барин говорил негромко с Агафреной Степановной и Семеном Терентьевичем, но властно, и от его голоса все вокруг будто живее становились.

— К семи, чтоб все готово. Лампы зажечь заранее. Музыкантам место вон там оставить, у колонны, — велел он и помощники его согласно кивали.

— Вот тебе и хозяин, — пробормотала Вита. — Сколько ни гляжу, все у него ладно да складно выходит.

Я же не ответила, только смотрела, как он стоит в этом суматошном дворе — спокойный, собранный, словно вокруг не людская кутерьма, а отлаженный механизм. И подумалось мне, что такие люди и правда умеют управлять. Это у них точно на роду написано.

В какой-то момент он по мне взглядом мазнул. Сперва даже и не остановился, чего уж, сколько лиц тут, да и кто я такая? Но уж в следующий миг сердечко у меня невольно дрогнуло. Взглядом он ко мне воротился и улыбнулся легко, словно приветствуя. Я кивнула невольно, растерянная. С чего такое?

— Ладно, — выдохнула Вита, она уж того не видала, белье поправляла на веревках. Я к ней и повернулась. — Пойдем, а то Матрена за проволочки уши открутит.

Я кивнула, снова покосилась на барина, но тот уж другими делами занят был. Вот и хорошо, нечего смущать меня своими приветствиями нексташними.

К концу дня я вся вымокла и снутри, и снаружи. За работой уже не до мыслей было о барских взглядах. Влажность в прачечной царила несусветная, вентиляцию бы толковую вывести, чтобы и щелоком не дышать и паром постоянным от котлов. Руки уж поднывали сызнова, когда выходили мы из этого пекла. Потому и к кузнецу направлялась я со всей решимостью.

— Ну что, проводишь меня к кузнецу? — напомнила я Виталине.

Та вздохнула, покосилась на своих знакомиц, что собирались в саду засесть, дабы на господ издалека поглазеть, но кивнула мне.

— Ты меня проводи просто, а там уж я сама справлюсь.

— Ох, вот надобно тебе к нему, Даренушка? — покачала головой.

— А к кому ж мне еще с поломанным ухватом обратиться? — говорить о том, что я сама его и переломила, я уж не не стала. И что едва ли живот себе не надорвала, совершая сие кощунство, тоже.

— Так новый бы выспросила у Семена Терентьевича. Разве ж он откажет?

— Вот еще, и этот починить можно. Пойдем, — я ее под руку подхватила. Вита повела меня вдоль улиц.

Когда уж выбрались мы за огороды, Вита все вертелась, то ремешок поправит, то волосы, будто неспокойно ей.

— Ну вот, — показала она на закопченную постройку с приоткрытой дверью, откуда вырывался жар и глухо звенело железо. — Тут он и есть, Гаврила-молот. Только ты… сама уж с ним, ладно? Боюсь я его. Как глянет, у меня сердце в пятки проваливается.

Я улыбнулась. Ну чего в самом деле? Не съест же он? Чай, кузнец, а не людоед. Но настаивать не стала, а Витке только то и надобно, шмыгнула обратно той же тропкой.

Я осталась одна. Призадумалась, как половчее к нему подступиться, но все сводилось к тому, что я сего человека не знаю вовсе. Потому лучше, наверное, по ситуации решить. И действовать, как наитие потянет.

Собралась, платок поправила на голове да пошла вперед.

Пламя в кузне шипело и дышало, будто живое. Чудилось даже, что вот-вот выскочит из раскрытой двери или окошка вон того под крышей. Воздух густой, теплый, звенящий от ударов молота. Внутри работа шла, звонкая, спорая.

Я дверь поширше распахнула, шагнула внутрь и будто попала в иной мир. В углу жаровня, от нее жаром тянуло сухим, не то что в прачечной. Угли багровели ярко, мерцали. Запах здесь царил железа, дыма и пота — тяжелый, но какой-то правильный, честный. Как подобает в кузне. Так, наверное, оно мне и представлялось.

Гаврила стоял у наковальни, спиной ко мне. Широкий в плечах, спина — как скала. Руки загорелые, сильные, в черных пятнах копоти, рукава-то закатаны до локтей, но все ж под тканью видно, как мышцы бугрятся тугими жгутами. Рубаха на нем влажная вдоль спины да потемневшая от жары, волосы взмокшие, прилипли к вискам. Он поднял молот и ударил — звон прошелся по воздуху, и искры, будто стая золотых мошек, взвились к потолку.

Я застыла у порога. Вот так картина, точно из русских сказок.

Гаврила же, похожу, меня сразу почуял. Повернулся, глянул на меня. Взгляд серо-стальной, колкий, внимательный. Не злой, но такой, что сразу чувствуешь — мимо него ничего не утаишь.

— Что, ухват не выдержал? — сказал он хрипловато, и только тогда я поняла, что все еще держу тот самый поломанный ухват в руках. Держу, а сама под взглядом этим пошевелиться не могу. Точно что-то первобытное в поджилках пробудилось и сковало всю мою фигуру.

Теперь-то мне ясно стало, чего Витка его так боялась.

Я-то думала преувеличивает Витка, чувствительная натура, но стоило ему оборотиться, как поняла: нет, вовсе не напрасно ушмыгнула прочь егоза.

Он стоял против света, огонь за спиной его широко пылал живой стеной. Точно сам Гаврила в пламени стоял. Видать, привычный к жару-то. Суровый, красивый по-мужицки, безо всякой мягкости. Скулы острые, как вырубленные, брови темные, борода короткая его облику суровости надбавляла лихо. А глаза — серые, как каленое железо, в глубине которых тлело опасное тепло. Алое, как если клинок над пламенем подержать, не для слабых. Вот вроде и отсветы просто, а чувство создается, что оно и правда внутри его сути тлеет.

Он глядел на меня прямо, по очевидности ожидая моего ответа. Не мигая. Да вот слова у меня в горлышке где-то и затерялись вдруг от духа его.

Во взгляде его не было ни злобы, ни приветствия, только ожидание, когда я, наконец, отомру и отзовусь. А я невольно думала, что Гаврила-Молот был как сама земля — терпеливый, но если уж двинется, то не остановишь. Может потому к нему и относились с опаской, что кожей чуяли — не забалуешь. Хиханьки-хахоньки не разведешь. И может потому у меня самой окончательно дыхание сбилось, когда он ко мне шагнул.

Думала, не сдюжу, попячусь. Но заставила себя ровнехонько стоять. И взгляд не отвела. Вот ведь каких людей только за жизнь свою не встречала, а чтоб вот такую удаль на себе прочувствовать, такого и не припомню.

— Да вот,