Крепостная с секретом. Стиральный переворот - Александра Каплунова

Гаврила подвесил молот на крюк на стене и ко мне подошел. Я и тут не шелохнулась, вернее не попятилась. А ухват ему протянула.

Дома пришлось и правда повозиться, чтобы металл-то переломить, сделано было на совесть. Но вот Гаврила в руки его взял, покрутил, разглядывая. И на меня снова уставился.

И сразу мне ясно стало — понял! Все-то он понял, что это я нарочно сломала.

Но ни единая черточка на лице его не дернулась. Ни улыбки, ни усмешки, ни фырканья понятливого.

Отошел к дальней части кузни, мой ухват положил на стол, а сам другой подхватил, с оным ко мне и воротился.

— Металл не любит, когда его силой берут, — протянул мне новый. — Этот возьми и больше ерундой не страдай.

— А ты, стало быть, умом его одолеваешь? — я взяла новый, но даже не глянула. Так и смотрела кузнецу в самые очи. Точно бы силой взглядов мы мерились. И коли я сейчас потуплюсь, то и разговора дальше вести не получится.

А мне надобно ему удочку закинуть, да подловить на интересе.

— Не шибко ли дерзко молвишь для бабы-то? — говорит ровно, а все равно чутка с угрозой будто бы. Мол, язык придержи, родненькая.

Но я уж от первого впечатления оправилась, да напомнила себе, для чего сюда вовсе явилась. Уж не кузнецу глазки строить, а по делу молвить.

— А коли баба, так и молвить нельзя, стало быть? — Я-таки оглядела ухват, который он мне вручил. Увесистый, с толстой ручкой. Да, такой точно не переломлю. На миг даже совестно стало и затея вся с поломкой глупой показалась. Можно было и заранее помыслить-то, что кузнец с опытом поболе моего, сразу почует, что не сам металл переломился.

— Ты мне голову не морочь, — голос его приглушенный тихому рокоту был подобен. — Говори зачем пришла.

Вот теперь-то и наступит испытание талантов моих. Уж сумею ль я простому мужику сказать так, чтоб не болтовню услышал бабью, дурость в помыслы пришедшую, а чертежом в голове нарисовал механизм с моих слов?

Главное, чтоб не послал с какими-нибудь криками: «Женщинам с такой мудростью к батюшке идти надобно».

Я вдохнула поглубже. Сейчас-то все и решится. Либо насмех меня поднимет и выпроводит, либо вовсе разозлится, либо…

— Мне надобно, чтоб ты сделал несколько железных вещей, — настроилась, говорю ровно, в глаза ему гляжу по-серьезному. — Ось нужна, к оной чтобы рычаг присоединялся. На ось будет надета деревянная балка. Пониже — вторая, тоже на оси. Обе они с другой стороны соединятся ремнем, потому надобны засечки. И втулки внутри валов, чтобы крутились ладно и без шибко большого усилия. Прачка я, работа тяжелая, что спина скоро надвое треснет, а с такой машиной станем белье выжимать не своими руками, а меж валов оных пропуская.

Он слушал меня молча, с прищуром, но чем дальше я говорила, тем тяжелее становился его взор. Под конец губы в бороде курчавой сжались в тонкую линию. Осуждающе так, недовольно.

— Ты мне сюда пришла указы раздавать? — В голосе металл зазвенел, да уж вовсе не тот, что прежде. Опасный такой, угрожающий.

— Не указы, — ответила я спокойно, хотя сердце под ребрами ухало, как его молот по наковальне. — Просто делом делюсь.

— Делом, говоришь, — он фыркнул, отвернулся, провел ладонью по бороде. — Ишь, у прачек, значит, нынче ум за разум зашел? Машину она задумала...

— Работа нелегкая, чего спины гнуть, коли можно упростить сие дело?

— А ты бы с бельем поласковей, глядишь бы и полегчало.

— Спина все одно болит, — отозвалась я настойчиво. — Не только моя, всякая. Ты б сам поглядел, как мы корыта эти тягаем, да как выжимаем простыни-то. Руки горят, плечи ломит. И от щелока пальцы шелушатся.

Он глянул исподлобья.

— Ты мне жалобы-то свои зачем несешь? Я что, хозяйка твоя, али Терентьич?

— Нет, — я выпрямилась. — Ты кузнец. А значит, руки твои могут помочь.

Он хмыкнул, глухо, будто изнутри груди отозвалось.

— Помочь, значит… И с чего это?

— А с того, что никто больше не сделает. У нас в селе все крутится как сто лет назад. А я хочу, чтоб легче стало, чтоб девки после стирки не валились как подкошенные. Разве плохо, если дело спорее пойдет?

Он молчал. Лишь кивал еле заметно, будто примерял мои слова к чему-то внутри себя.

— Откуда ж ты такие речи знаешь? — проговорил, будто бы и не у меня спрашивая, едва слышно. А после снова на меня взглядом своим пронзающим воззрился. — Словно не прачка вовсе, а мастеровой с чертежом.

Я улыбнулась краешком губ. Уж не послал восвояси до сих пор, можно понадеяться, что и дальше сладится.

— Так ведь и зовут меня, батюшка, «блаженной», — фыркнула я уже легче. Чуть со смешинкой, а еще больше с легким вызовом. — Разве не слыхал? Вот и мысли в голову лезут не такие, как у всех. Может, Господь шепчет, а может, просто дурная я.

Он прищурился, но уж не с усмешкой, а будто размышляя. Плечи его чуть опустились, взгляд потяжелел. Вот он — миг решающий.

Молча отвернулся, прошел к дальнему столу, где валялись куски железа, молотки, какие-то железные обручи. Я на месте застыла, и уйти не решаясь, и переспросить о решении его мялась. Что, ежели спугну думу в его голове?

Выдохнула. Ухватом по бедру постучала в раздумье.

— Эй, блаженная, — бросил он через плечо, продолжая что-то выискивать.

Я встрепенулась. Шагнула к нему. Никак все ж решился?

Гаврила повернулся ко мне ликом своим угрюмым, держа в руке кусок пергамента и маленький уголек.

— Нарисовать сможешь? — спросил он.

Я замерла, а потом кивнула.

— Сумею.

И в груди-то у самой теперь полыхнуло, точно в топке его печи кузнечной.

Начало положено.

Подошла к столу поближе, уселась на крепкий табурет. Гаврила уже разжигал масляную лампу. Поставил ее предо мной, чтобы, стало быть, видеть мне получше, да чертить сподручнее.

Подумалось на секундочку, что тут бы линейку хоть, транспортир какой, но тут же едва затрещину себе не втрехала. Нет, это уж явным перебором станет. Откуда крестьянка могла подобные инструменты знать, а уж тем более уметь пользовать?

Потому чертить я стала схематично, не шибко аккуратно, чтобы выглядело чутка попроще.