Крепостная с секретом. Стиральный переворот - Александра Каплунова

Служба тянулась, а я стояла, слушала, и все во мне словно колыхалось, и чужое горе, и память тела, что будто знала, за кем здесь плачут. Странное чувство двойственное. Вроде и не по кому грустить, а внутри щемило.

Когда же служба подошла к концу, свечи стали догорать, народ потянулся к выходу. Мы тоже двинулись вслед за всеми. Вита болтала с Авдотьей, смеялась сквозь усталость, а я шла рядом, молча, вслушиваясь в их речи. Теперь вся толпа, словно единым потоком, направилась к кладбищу, и нам тоже надлежало следовать.

На кладбище разговоры вели приглушенные, почти шепотом. Никто покой усопших нарушать не хотел. Над могилами стояли кресты — новые и старые, покосившиеся, почерневшие от дождей, кое-где подпертые жердями. Где-то побогаче были, из цельных досок и с табличками. А коли дальше смотреть, так на окраинах и из простых жердей сооруженные.

Земля меж рядов была утоптана, кое-где пробивалась сухая трава. На некоторых холмиках виднелись венки из еловых лап, давно посеревшие, на других свежие пучки ромашки и васильков.

Я пошла вдоль, чуть потерянная. Вита осталась с Авдотьей позади, они с другими женщинами споро направлялись к ряду ближнему, а мне что ж? Сердце подсказывало, что не здесь лежат Даренины. Спрашивать же, где могилки моих родичей, было как-то неловко. Хоть и твержу, что память у меня отшибло, все равно неудобно.

К счастью, не успела я растеряться совсем, как рядом возник батюшка.

— Дарья Никитишна, — отец Василий поравнялся со мной и пошел рядом. Шел он неторопко, но шаг у него был уверенный, будто земля сама его держала. Полный, с круглым лицом и вечным румянцем на щеках, бороду ладонью поглаживал привычно. В глазах же — живость, и взгляд мягкий, но внимательный, как у человека, что много чего понимает. — Здравия тебе.

— И Вам, батюшка, здравия, — я поклонилась, не останавливаясь.

— Слыхал я, давеча тебя Евдокия снова из речки вытащила, — сказал он негромко. Голос звучный, но мягкий, будто окутывал, и в то же время таил в себе стальную ноту. — Никак в хмарь такую надумалось тебе купаться?

Я вздрогнула от его внезапно цепкого осуждающего прищура. Вот вроде глазами глянул, а я мигом на себе ощутила, точно прошило насквозь. Слова вроде заботливые, а смысл иной: не без укора, да и подозрение явное. Понимал ведь, что могла я из себя жизнь пытаться выжать. Только это ж не я, а прежняя Дарена… Но кто ему про то скажет?

Потому и ответила просто, ровно:

— Сама не ведаю, батюшка. В голове туман был раньше, а теперича прояснилось. — И добавила, чтобы разговор повернуть в нужную сторону: — До того мутно было, что даже к могилкам родным тропки найти теперь не могу, не вспомню никак. Будто жизнь прежняя вся туманом подернулась. Бабы на селе говорят, что от горя такое случится могло.

Отец Василий бороду снова погладил, покачал головой.

— С горя и не то бывает. Только смотри, доченька, чтоб враг лукавый не спутал в мыслях твоих. Ты ведь и сама иной раз не ведаешь, что творишь…

Я вздохнула, сложив руки на животе.

— Да вроде и получше стало, батюшка. В прачечной и Марфа вчера сказала, мол, я не так в облаках витаю.

Он посмотрел испытующе, прямо в глаза, и я выдержала тот взгляд. Будто проверял, не лгу ли. И все же в конце концов губы его тронула усмешка. Точно понимал он сам, что чего-то я утаиваю, но делиться сим не намерена. Но допытываться не стал. Видать, понял, что ничего дурного не мыслю.

— Ну и слава Богу, — кивнул он напоследок. — Помни только: блаженные иной раз мудрее здравых бывают. Господь через них знамения являет. Так что держись в смирении, а там видать будет.

Сказал и перекрестил меня широким, размеренным жестом. Указал мне дальшую дорогу. После чего шагнул к другим женщинам — там уж его звали, про детей больных плакались.

Я облегченно выдохнула, когда он отошел. Сердце стучало, будто после допроса. А взгляд его, хоть и ушел, все равно будто за спиной ощущался.

— Уф, Даренка, — Витка тут же подскочила, за руку ухватила. — А я уж боялась, что он тебя начнет спрашивать да расспрашивать! Батюшка строгий, хоть и добрый, только уж больно приглядывает. — Она чуть понизила голос и уж едва ли не шепотом продолжила: — А как спросит чего, я перед ним и вовсе теряюсь. Он словно прямо в душеньку мою глядит каждый раз. Все-все видит!

— Вижу, — коротко согласилась я. Мы как раз подошли к той могилке, где покоились родные Дарены.

Вита тихонько поклонилась, губами что-то прошептала. Наверное, молитву какую. Я же голову только склоняла, не зная слов, но в груди отзывалось странное чувство. Тоска тягучая разливалась под сердцем.

Перед глазами нежданно встали образы — мужчина с темной бородкой, крепкий, с глазами добрыми. И мальчик, белобрысый, пухленький еще. Я их и не знала вовсе, а сердце все равно рвалось. Вот оно, горе Дарены. Настоящее. Муж и дитя лежат здесь, в этой сырой земле, и никакие мои знания, ни время, ни века не поднимут их.

Я опустилась на колени, ладонью коснулась холодной земли. И неожиданно почувствовала, что могу… отпустить. Отпустить взаправду и свое прошлое в мире, который покинула. И родных, кои там остались и тоже наверняка по мне теперь плачут. И душу Дарены, что меня на свое место устроила.

— Спите спокойно, — прошептала я едва слышно. — Дарена с вами… а я теперь здесь судьбу отыщу. И людям на подмогу приду, не переживайте.

В ответ мне словно ветерком подуло ласковым. Травы вокруг могилки чутка покачнулись. Почудился мне в том ответ одобрительный и благодарственный.

Слезы подступили к глазам, но не горькие, не жгучие. Светлые, легкие. Словно не плач, а очищение. И вместе с тем в груди разливался покой.

Теперь я знала: прежняя Дарена обрела покой. А я могу жить дальше, неся память о ней внутри себя наряду с благодарностью за новую жизнь.

Я поднялась, улыбнулась и стало легче дышать. Будто тяжесть, что давила на плечи все эти дни, отвалилась, и я выпрямилась, подняла голову выше, чем раньше. Теперь внутри меня была такая непоколебимая уверенность, что я на своем