Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

— Он хотя бы привык к старым обрядам, — сказала она.

— Привык не значит выбрал.

Велеслав бросил на Ягу резкий взгляд, и Марья наконец заметила: не раздражение, не высокомерие, а что-то глубже и глуше, будто старуха коснулась не мысли, а старой раны, закрытой корой и временем.

— Ты ведь не свадьбы боишься, Велеслав, — сказала Яга.

В избушке сразу стало холоднее. Огонь пригнулся, словно на него дохнул зимний ветер. Чашки застыли. Даже Марья почувствовала, как воздух натянулся — почти как нить между ними.

— Не продолжай, — сказал Велеслав.

— Продолжу. Возраст позволяет. Ты боишься, что человек снова станет частью твоего леса. Не гостем, не нарушителем, не тем, кого можно вывести за границу и забыть. Частью. Живой, шумной, упрямой. Такой, ради которой придётся менять не закон, а себя.

Велеслав замолчал, но это было другое молчание — не властное и не привычно тяжёлое, а резкое, закрытое, почти болезненное. Он отвернулся к окну, за которым темнели старые деревья, и на его лице впервые не осталось ни ледяной уверенности, ни спокойствия хозяина бора.

Марья смотрела на него и чувствовала, как злость на миг сбилась с шага. Она не знала, что именно Яга задела, но видела: задела точно. Велеслав не просто не хотел этой связи. Он боялся её не меньше Марьи. Только если она боялась потерять себя, он, кажется, боялся впустить кого-то слишком близко к тому, что давно привык охранять один.

Яга снова села за стол и взяла чашку, будто только что не вскрыла чужую боль одним предложением.

— Вот теперь можно и чай пить. После правды он лучше идёт.

Марья медленно повернула к ней голову.

— У вас чай, надеюсь, без новых брачных последствий?

— Почти.

— Это плохое слово.

На столе появились три чашки. Марья могла поклясться, что миг назад там были только кривой нож, миска с яблоками и костяная бусина, но чайник уже сам подполз ближе, важно покачиваясь на коротких ножках. Из носика потянулся густой пар — терпкий, травяной, с мятой, чабрецом, дымком и ещё чем-то таким, отчего Марья сразу насторожилась.

— Нет.

— Да.

— Я у незнакомых ведьм подозрительный чай не пью.

— Я не незнакомая. Я Яга.

— Это не улучшает доверие.

Яга разлила чай. Напиток оказался тёмно-янтарным, прозрачным, с золотистым отблеском у самой поверхности.

— Подвох есть?

— Есть.

Марья отодвинула чашку.

— Вот видите? Общение сразу стало лучше, когда люди говорят правду.

— Подвох не смертельный. Чай просто не любит вранья.

Велеслав наконец повернул голову.

— Яга.

— Что Яга? Вам всё равно в старую избушку идти. А туда без подсказок лучше не соваться. Место с характером. Если повезёт, просто не выпустит. Если не повезёт, начнёт воспитывать.

— У вас тут все любят воспитывать?

— Только тех, кто сам напрашивается.

— Я не напрашивалась. Меня связали.

— Тем более пей. Связанным ясная голова нужна. И язык тоже.

Марья посмотрела на чай, потом на Ягу, потом на Велеслава.

— Ты пьёшь?

— Нет.

— Вот и я нет.

Яга пожала плечом.

— Тогда идите без подсказок. Ночуйте где придётся. В лесу много домов. Один ест гостей, другой запирает до весны, третий поёт колыбельные так, что просыпаются уже внуки.

Марья взяла чашку первой. Не потому, что испугалась, а потому что не любила, когда её пугали и ждали, что она отступит. Она отпила маленький глоток, готовая к горечи, дыму, внезапному пророчеству или, в худшем случае, желанию вышивать свадебный рушник.

Чай оказался вкусным. Это тоже было подозрительно. Тёплый, терпкий, с мягкой сладостью на языке и лёгкой горчинкой в конце. Марья невольно сделала второй глоток.

— Вкусно, — признала она. — Что само по себе тревожно.

Велеслав сел напротив и тоже взял чашку. Пил он так, как делал всё остальное: спокойно, аккуратно, будто даже чай обязан соответствовать его внутреннему порядку.

Марья покосилась на него и вдруг сказала:

— Раздражающе красивый для проблемы.

Она тут же подавилась. Чай пошёл не туда. Марья закашлялась, поставила чашку на стол и уставилась на Ягу с видом человека, на которого только что напали изнутри.

Яга расцвела.

— Хороший сбор. Быстро берёт.

— Вы что туда положили?

— Честные травы. Редкий сбор, люди его не любят.

— Ещё бы. Он хуже бабы Параски.

— Неправда. Баба Параска добавляет своё. Чай выдаёт только твоё.

Велеслав смотрел в чашку так сосредоточенно, будто надеялся увидеть там способ исчезнуть.

— Не смотри так, — сказала Марья.

— Как?

— Как будто не слышал.

— Я слышал.

— Забудь.

— Не уверен, что чай позволит.

Марья открыла рот, но Велеслав неожиданно добавил:

— Ты слишком шумная, но не глупая.

Он замолчал сразу, будто нарушил древний запрет, о существовании которого сам же и забыл. В избушке стало очень тихо. Потом чашки дружно звякнули, а ступа в углу тихо подкатилась ближе на полшага.

— Даже не думай, — сказала Марья.

Ступа замерла.

— Если ещё и мебель начнёт сплетничать, я вернусь к деревенским бабкам. Там хотя бы всё предсказуемо: сначала ахают, потом сватают, потом требуют пирогов.

Ступа медленно откатилась назад, изображая полную непричастность.

Яга пила чай и сияла так, будто ей подали не напиток, а праздничное представление с хорошими местами.

— Продолжайте. У вас неплохо получается.

— У нас ничего не получается.

— Уже спорно.

— Это чай.

— Чай только дверь открывает. Вы сами из неё выходите.

Марья хотела сказать что-нибудь резкое, но язык предательски замедлился. Мысль, которую она не собиралась произносить, поднялась сама. Не вся, только край, но этого оказалось достаточно.

— Меня бесит не то, что он стоит рядом.

Велеслав поднял глаза. Марья замерла, захотела прикусить язык, но было поздно.

— А что? — мягко спросила Яга.

— Не помогайте.

Но слова уже шли.

— Меня бесит, что он не пытается доказать своё право на меня. Не тянет, не хватает, не говорит, что так надо. Просто стоит рядом и ждёт решения. Это неудобно. Злиться легче, когда тебя явно давят. Тогда всё понятно.

Велеслав ничего не сказал. И это было хуже всего. Если бы он возмутился, Марья бы огрызнулась; если бы начал оправдываться, перебила бы; если бы сказал что-нибудь высокомерное, можно было бы спокойно злиться