Очнуться волчицей - Наташа Айверс

— Кто сунется — вырву глотку. Она — моя.

Мой волк внутри заурчал с удовлетворением: «Наша.»

Щелчки пряжек ремней, стрекот молний, шорох ткани — и одежда полетела в багажник внедорожника, на котором мы приехали. Кто-то торопливо, но аккуратно сворачивал её и засовывал под сиденье. Другие просто бросали охапки вещей в приоткрытый багажник — как делали это сотни раз прежде. Мы привыкли. Нам не впервой охотиться в лесу.

Мороз впивался в голую кожу тонкими иглами, но мы почти не чувствовали холода.

Я наклонился вперёд, пальцы коснулись мерзлой земли припорошенной снегом. Ещё миг — и боль, огненной вспышкой, прошила всё тело. Позвоночник выгнулся, кости затрещали, смещаясь и ломаясь, мышцы дернулись, натягиваясь под кожей, которая уже покрывалась шерстью.

Я опустился на четыре лапы, тяжело выдохнул пар и низко зарычал, утыкаясь носом в снег.

Её запах резко ударил в нос: смесь страха, боли и чего-то невыносимо притягательного. Он был свеж, как утренняя роса на летнем лугу, и такой сильный, что не оставлял сомнений: она прошла здесь недавно.

Мой обострённый волчий нюх уловил ещё кое-что, что заставило меня насторожиться. В её запахе отчётливо чувствовался родственный дух матери Арсена, Вирены, что умерла в клетке.

Я замер на мгновение. Они с самкой одной крови? Та же стая? Она из её клана? И что она делает здесь, на чужой территории? Спасает волчонка — или участвует в похищении?

Мысли проносились в голове со скоростью ветра, но моему волку было всё равно. Он чувствовал только одно. «Наша пара,» — настойчиво твердил зверь внутри. — «Догони. Забери.»

Позади оборотни один за другим падали на передние лапы, встряхивались, поднимали морды — и срывались в бег.

Я двинулся в лес по следу самки и мёртвого человека, которого она, судя по всему, волокла за собой. Я фыркнул, эта хитрость могла бы сбить со следа собаку, но не оборотня. Я рванул вперёд, лапы вязли в снегу, но я не сбавлял темп. Меня гнал её запах, инстинкт и зудящее желание: найти и заявить на неё свои права.

А если она — преступница, враг Рэдгрейва? Что ж, я её поймаю, прижму к земле и накажу — жёстко, до боли, слёз и мольбы о пощаде. Так, как положено обращаться с теми, кто угрожает нашей стае.

Но на этом мысли обрывались.

Потому что волк уже рычал внутри: «Сладкая. Пара. Пометь.» Слова вспыхивали в черепе, пульсировали в такт сердцу, впивались в сознание, стирая всё остальное.

И вместе с ними приходили образы совсем не про наказание и не про справедливость, а про жар её плоти под ладонями, запах её кожи, сводящий с ума, и вкус её желания на языке. Я ещё не видел её, не знал, кто она и как выглядит. Но волк уже узнал, что она — наша единственная.

И теперь я не был уверен, кто опаснее: самка, сбежавшая в лес с волчонком… или мой собственный зверь.

Глава 13

Кай

Я шёл по следу, втягивая морозный воздух вместе с её запахом. Он тянул меня вперёд, как стальной крюк под рёбрами. Под лапами хрустел наст, а дыхание превращалось в белый пар.

В такие моменты сознание делится надвое: одна половина считает расстояние, ловит тень запаха, определяет глубину следа в снегу, читая его, как книгу. Другая — уходит в сторону, отматывая плёнку назад, к началу этой охоты.

Я вспомнил сегодняшнее утро.

В Рэдгрейве меня знали все — но по-настоящему практически никто. Для чужаков я был просто «названый брат альфы», волк со шрамом, пересекающим бровь и глаз, с холодными, как сталь, глазами. Для большинства — оборотень с дурной репутацией, тот, кто живёт на краю территории и заходит в центр клана только при необходимости. Тот самый, кто в молодости лез в каждую драку и оставлял за собой кровавый след из выбитых зубов и переломанных конечностей.

Для своих — Кай, тот, кто пришёл в клан по воле альфы, но так и не стал жить по его правилам. И только Альрик знал меня по-настоящему — с детства, с той поры, когда я ещё не умел быть человеком и больше выл, чем говорил.

Я не любил толпу, поэтому построил дом на границе земель, там, где густой лес спускается к каменистому склону. Бетонный фундамент, сосновый сруб, массивные ставни, запах смолы и сухого дерева — и тишина, от которой звенит в ушах.

Внизу, под домом, была мастерская. Здесь я разбирал винтовки и собирал их с новыми прицелами, менял приклады, балансировал стволы. Иногда на верстак ложились ножи, луки или даже арбалеты — всё, чем можно добыть мясо или пустить кровь врагу.

Волк ворчал, когда приходилось слишком долго сидеть в мастерской, но терпел, пока я был занят работой. Только иногда всё же рвал тишину низким, нетерпеливым рычанием:

— Бег. Охота. Кровь.

Я отвечал просто:

— Будет.

Дни у меня были однообразные: утренние пробежки по лесу в зверином облике, потом мастерская — шум, масло, запах железа, звон инструментов, вечером — тренировки или выезды за город. Иногда — охота или помощь Альрику в делах клана. Но чаще всего — тишина и одиночество.

Единственным, кто мог заставить меня бросить всё немедленно, был Арсен, мелкий щенок, маленький вихрь с глазами цвета утреннего неба. Он не умел молчать. Совсем. С тех пор как научился складывать слова в предложения, он говорил безостановочно: обо всём, что видел, слышал или просто подумал на ходу. Иногда проще было дать ему выговориться, пока он не выдохнется и не уснёт в изнеможении, чем пытаться вставить хоть слово. Волк называл его «наш щенок», и я не спорил.

Я видел в нём того маленького Кая, каким мог бы быть сам, будь у меня в детстве любящая семья и дом. Таким, каким я никогда по-настоящему не был. И, может быть, поэтому я всегда находил для него время, каким бы загруженным ни был мой день.

Это утро началось как обычно. На верстаке — разобранный карабин. Я стоял, протирая ствол масляной тряпкой, когда на столе завибрировал телефон. На экране — Альрик.

— Они пропали, — сказал он без приветствия, едва я поднял трубку. Голос его звучал ровно, но в нём слышался тот хриплый надлом, который бывает только при сильной тревоге у отца семейства, находящегося за несколько сотен километров на деловой встрече.

— Кто? — хотя я уже знал ответ.

— Вирена. С Арсеном поехали