Очнуться волчицей - Наташа Айверс

Мне снилось, что я легла на снег, а лес дышал мне в ухо. Сначала тихо, потом всё отчётливей. Одна из сосен-великанов склонилась ко мне. Её мохнатые лапы прикасались к плечам и боку, нежно поглаживая и лаская своими мокрыми ветвями. Я чувствовала, как тепло — родное, живое — окутывает, вползает в суставы, в мышцы, под шерсть, исцеляя.

А потом… потом стало по-настоящему хорошо: тихо, тепло и удивительно уютно. И не только снаружи, — как от чьих-то тёплых, обволакивающих объятий, — но и внутри.

Между лопатками, на шее… там, где влажные ветви во сне касались раны на теле, разливалось что-то горячее и странно приятное. С каждой осторожной лаской оно опускалось волной в грудь, в живот и отдавалось там тихим, глубоким трепетом.

Ощущение было, будто меня кто-то касался, осторожно, нежно и почти невесомо. И мне так захотелось взглянуть на сосну, что лечила меня во сне, что я почти повернулась, чтобы увидеть, кто это был, и вдруг открыла глаза.

Я вздрогнула. Мир не исчез и тепло никуда не делось. Я застыла, прислушиваясь и пытаясь понять, что происходит.

Вокруг была темнота. Только слабый лунный свет падал сквозь иглы еловых лап. Где-то вдалеке шелестели деревья. Но больше не было никаких звуков — только дыхание за моей спиной: глубокое, ровное, чужое.

Сердце в груди заколотилось. Я чуть повернула голову и сразу же узнала запах того, кто лежал за моей спиной и дышал мне в ухо.

Огромный, серебристо-белый в лунном свете со шрамом на морде волк лежал за моей спиной. Совсем близко, почти вплотную.

И он… прикасался ко мне, вылизывая мою шею медленно и неторопливо. Так нежно, будто это не он вгрызался мне в холку сегодня. Его язык — горячий и шероховатый — касался раны точно в том месте, где он сам вонзил клыки. «Лечит», — отозвалось в голове.

Ха. Лечит. Он лечит то, что сам и повредил.

Из его груди доносилось нечто непонятное — не рычание и не ворчание, а звук, который был мне не знаком: низкое, глухое, глубокое, как утробное мурлыканье. Этот звук не пугал, а убаюкивал.

Но меня прошибла волной.

Сначала — резкий укол страха, как холодный нож под рёбра. Потом — непонимание, обжигающее, как будто мир чуть сдвинулся, и я не успела за ним. Потом — гнев, острый, ослепляющий, сметающий всё на своём пути, даже страх. Что? Почему? Что ты себе позволяешь?

Хрип вырвался из горла, и я резко обернулась, скаля клыки и рыча — коротко, яростно, предупреждая.

Он даже не шелохнулся. Просто поднял морду, вытянул передние лапы и… лёг. Спокойно, почти демонстративно, глядя на меня снизу вверх. В его взгляде не было вызова. Только… что-то странно щемящее.

Если бы у него были человеческие глаза, я бы сказала, что в них отражались боль и раскаяние.

Он поскуливал тихо, тоненько, почти неслышно. Не от боли — от сожаления.

Но мне было всё равно. Я резко отшатнулась, встала, подхватив Арсена, и улеглась подальше от белого волка. Подтянула к себе волчонка, прижалась к нему, накрывая его мордой, будто щитом, и закрыла глаза. Я не хотела ни видеть, ни слышать, ни прощать этого страшного волка.

Мне не нужна была ни его помощь в исцелении, ни угрызения совести, ни его забота.

Если бы не волчонок, он бы меня загрыз. В этот раз, несмотря на усталость, я долго не могла уснуть. Лежала, вслушиваясь в лес, в дыхание волчонка, в тишину вокруг. И в другое дыхание, глубокое и ровное. Он подошёл и лёг рядом. Не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы шерсть на моём загривке встала дыбом. Однако он так и не ушёл.

Я проснулась от мягкого, тёплого света, который пробивался сквозь веки. Он обещал тепло, дарил ощущение покоя, безопасности… и дома.

Я медленно приоткрыла глаза и сразу ослепла. Вокруг всё было белым: потолок, карниз, нежный орнамент по краю гипсовой лепнины. На потолке висела хрустальная люстра, подвески покачивались от едва уловимого сквозняка от кондиционера. Где-то тихо тикали часы.

Я заморгала, сбрасывая остатки сна. Голова была тяжёлой, как будто я проспала не одни сутки, а чуть ли не целый месяц. В теле не было ни боли, ни тяжести, только тепло и лёгкость.

Я не сразу поняла, как это возможно. Я была укрыта белоснежной, мягкой, гладкой шёлковой простынёй. Лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла чистотой, как после стирки, и какой-то цветочной отдушкой. И… я была совершенно… голая.

Резко вскочив, я села на кровати. Простыня соскользнула с плеч. Я была человеком. Мгновенно принялась ощупывать себя: на теле не было ни шерсти, ни царапин. Ладонь метнулась к шее — туда, где совсем недавно вонзились клыки. Не было ни крови, ни шрама, ни боли. Ничего.

Я осмотрела руки, плечи, колени — всё чисто. Кожа была гладкая и розовая, как после душа.

Где кровоподтёки? Где рваные раны? Куда делся шрам на боку, где тело разорвало пулей? Где следы когтей, укусов? Где всё, через что я прошла?

Где Арсен?

Комната вокруг была просторной, в бело-серых тонах, с мягкими панелями на стенах и роскошными деталями: светильники под бронзу, изголовье с золотистой вышивкой, окна в пол, за которыми пробивалось утреннее солнце. Ткань портьер блестела. Всё — дорогое. Безупречное. Я бы узнала этот стиль, где угодно: отель высшей категории. Пять звёзд, не меньше.

На прикроватной тумбе — меню доставки в номер и телефон. Маленькая записная книжка с логотипом отеля. И даже визитка — всё со вкусом. Это всё… моё?

Что, чёрт возьми, происходит?

И вдруг — меня накрыло. Смех прорвался сам. Сначала — короткий смешок, потом я зажала рот ладонью, но было поздно. Хохот накрывал — почти истеричный. Я скатилась на подушку и прижалась к ней лбом.

— Господи… — выдохнула я сквозь смех. — Ну и приснится же такое!

Вспоминала клетку, кровь, снег, погоню, волчью пасть перед глазами, Арсена, который тянется ко мне и зовёт меня «мамой». Альфу с янтарными глазами, который впивался в меня зубами, а потом зализывал раны.

Сон. Это всё был просто сон.

Я потянулась всем телом, вытягиваясь на кровати до кончиков пальцев. Позвоночник сладко хрустнул. Тело, как у выспавшейся кошки, гибкое и довольное.

— Надо позавтракать, — пробормотала я, откинув волосы с лица. — После такого можно позволить себе и круассаны.

Я потянулась к телефону,