Ухожу к бывшей жене - Елена Валерьева

Егор, напротив, был счастлив просто потому, что «это от нашего собачьего врача». Он уже трижды спросил, когда мы пойдём к Максиму снова, и один раз даже осторожно поинтересовался, «а если Гусь ещё что-нибудь сломает, это будет считаться поводом?» Пришлось объяснить, что мы не можем строить человеческие отношения на систематическом собачьем терроризме. Хотя мысль была изящная.

Часам к шести приехала мама. С котлетами. Без нотаций. Что само по себе было почти чудом. Она вошла в квартиру, поставила контейнеры на кухне, увидела переставленную мебель, цветы и сказала:

— Ну что ж. По крайней мере, дом теперь выглядит так, будто тут живёт женщина, а не ожидание.

Я уставилась на неё.

— Ты это сама придумала?

— Нет, — честно ответила мама. — По дороге репетировала. Хотела хорошо начать.

Я не выдержала и обняла её. Она пахла морозом, духами и чем-то очень старым, родным, несмываемым — как детство, в котором ты можешь сколько угодно злиться на мать, но всё равно точно знаешь: если придёт настоящая беда, именно к ней потянутся руки.

— Мам, — пробормотала я ей в плечо. — Только не говори, что всё к лучшему.

— Не скажу. Пока это к чёрту.

— Спасибо.

— Но потом, возможно, и к лучшему.

— Мама!

— Всё, молчу.

За ужином нас было пятеро и две собаки. Рэм, к слову, уже связался с соседями — шучу, и за ним вечером обещали зайти. До этого момента он успел:

съесть половину детского печенья,

очаровать маму,

получить от Вики прозвище «антидепрессант с хвостом»

и лечь рядом с Гусём так, словно они были давними подельниками.

Гусь, видимо, считал его временным помощником по хаосу.

Мы ели котлеты, пюре и салат из того, что нашлось в холодильнике. За окном уже стемнело. Фонари засыпало снегом, и двор был похож на открытку, в которую кто-то забыл добавить счастливый смысл. Мама долго молчала, а потом всё же спросила:

— Он звонил?

— Нет.

— Писал?

— Меня я заблокировала. Вике написал — получил по заслугам.

Мама посмотрела на внучку.

— Что написала?

— «О своей совести побеспокойтесь сами», — спокойно ответила та.

Мама медленно кивнула.

— Растёт женщина.

— Ага, — сказала Нина. — Растёт так хорошо, что я уже сама её иногда боюсь.

Егор ковырнул вилкой котлету и спросил:

— А совесть — это где?

Мы все на секунду замолчали. Потом мама ответила:

— У некоторых очень глубоко.

— А у Артёма где?

— Видимо, под бывшей женой, — буркнула Нина.

— Нина! — шикнула я.

— Что? Я шёпотом почти.

Но после этой фразы меня вдруг так пробило на смех, что я не смогла остановиться. Сначала захихикала. Потом захохотала в голос. Потом уже плакала и смеялась одновременно, потому что всё внутри было слишком натянуто, слишком переполнено, и вот эта грубая, идиотская фраза просто стала последней спичкой.

Мама испуганно посмотрела на меня. Вика закатила глаза, но тоже улыбнулась.

Егор спросил:

— Мам, ты нормально?

— Нет, — выдохнула я сквозь слёзы. — Но мне почему-то очень смешно.

Нина встала, подошла и просто обняла меня за плечи.

— Это истерическое, — пояснила она семье. — Но качественное. Пусть выходит.

Я уткнулась лбом ей в живот и смеялась так, будто от этого зависело, переживу ли сегодняшний день. Потому что иногда смех — единственная форма выживания, которая не требует аптечного рецепта.

Позже, когда все разошлись по комнатам, когда мама уехала, пообещав на завтра суп, когда Нина наконец сдалась и поехала к мужу «напомнить ему, как сильно ему повезло», а дети затихли, я осталась одна в гостиной. Только я, лампа у дивана, снег за окном и белые розы на комоде.

Я сидела, поджав ноги, в старом тёплом свитере, и смотрела на цветы.

Они были красивые.

Честные.

Ничего не обещающие.

И, может быть, именно поэтому так цепляли.

Не как признание.

Не как вторжение.

Просто как мужской жест без фальши. Как будто кто-то увидел во мне не только источник собачьих проблем, но и женщину, которой можно послать цветы, не ожидая взамен немедленного душевного стриптиза.

Я взяла карточку ещё раз. Провела пальцем по словам.

«Чтобы компенсировать моральный и текстильный ущерб»

И улыбнулась. Потому что, как ни крути, чувство юмора у него было прекрасное.

Телефон, лежавший рядом, дрогнул. Я вздрогнула тоже. На экране — неизвестный номер. Сердце отреагировало сразу. Противно. Предательски. Как всегда реагирует на шанс, что это может быть не то, чего ты боишься, а то, чего хочешь. Я ответила.

— Да?

— Алина? — раздался знакомый голос.

Артём. Всё внутри моментально заледенело.

— Откуда у тебя этот номер?

— Это неважно.

— Значит, украл. Вполне в твоём стиле.

— Не начинай.

Я закрыла глаза. Боже, как же я ненавидела это его «не начинай». Как будто я — погодное явление, которое можно вежливо отменить.

— Говори быстро.

— Я хотел узнать, как ты.

Я молчала секунду. Потом две. Потом сказала:

— А ты серьёзно?

— Да.

— После всего, что сделал, ты решил позвонить мне вечером и спросить, как я?

— Алина, я волнуюсь.

— Тогда попробуй поволноваться молча. У тебя отлично получится.

Он выдохнул в трубку.

— Мы всё равно должны поговорить нормально.

— Нет, Артём. Это ты себе должен. А я тебе — ничего.

— Я не враг тебе.

— Нет. Враг честнее. Он хотя бы не приходит с цветами на юбилей, чтобы потом вытащить беременную бывшую жену из-под скатерти.

На том конце воцарилась тишина. Я слышала только своё дыхание и очень далёкий шум телевизора из соседней квартиры.

— У тебя кто-то есть? — спросил он вдруг.

Я даже не сразу поняла.

— Что?

— Ты как-то… странно разговариваешь. Будто…

— Будто что? Не валяюсь у двери? Не рыдаю в голосовые? Не пишу, что не могу без тебя жить? Какая досада.

— Я не это имел в виду.

— А что? Что мне цветы сегодня привезли, и я не умерла? Да, ужасно. Неудобно получилось для твоей самооценки?

Он резко втянул воздух. Попала. Точно попала. И в этот момент я вдруг поняла одну вещь, очень простую и очень освобождающую: ему нужно было, чтобы мне было хуже.

Не сознательно, может быть. Не из чистой злобы. Но нужно.

Чтобы его выбор казался весомее.

Чтобы его