Ухожу к бывшей жене - Елена Валерьева

поодаль и заполнял какие-то бумаги. Вид у него был спокойный, деловой и при этом такой мужской, что мне хотелось то ли отвернуться, то ли попросить организм угомониться и вспомнить, что мы тут вообще-то только что пережили личную катастрофу, а не пришли на кастинг «Доктор, спасите не только пса».

Когда мы уже собрались уходить, администратор с пластырем на пальце кашлянула и сказала:

— Подождите минуту.

Она исчезла в подсобке и вернулась… с шарфом. Точнее, с тем, что когда-то было шарфом, а теперь выглядело как вещественное доказательство собачьей страсти к разрушению. Шерсть, нитки, один жалкий край и полное ощущение, что Гусь пытался не съесть его, а выразить глубокое философское несогласие с его существованием.

— Это ваше, — сказала девушка Максиму.

Я перевела взгляд на него. На шарф. Снова на него.

— Это был ваш шарф? — спросила я.

— Был, — ответил он невозмутимо.

— А почему мне сразу никто не сказал, что моя собака порвала шарф врача?

— Вы и так были достаточно… включённой в происходящее.

— Это самый деликатный способ назвать женщину, которая за сутки пережила личный апокалипсис и собачий побег.

Его взгляд на мгновение стал внимательнее. Слишком внимательным. И я тут же пожалела о своей болтливости.

Зачем сказала?

С какой радости?

Я вообще кто — исповедальня на ножках?

Но он не стал спрашивать. Не полез. Не изобразил дешёвое сочувствие. Просто посмотрел на то, что осталось от шарфа, и сказал:

— Ничего. Это не первая вещь, которую уничтожили в моей жизни.

Нина за моей спиной тихо застонала:

— Он ещё и с прошлым. Всё, Алина. Это незаконно.

— Ты можешь просто молчать? — прошипела я.

— Могу. Но зачем?

Я вздохнула.

— Сколько я вам должна за шарф?

— Нисколько.

— Нет. Так не пойдёт.

— Почему?

— Потому что у меня и так ощущение, что мой пёс нагадил мне в карму, а не только в график.

Максим чуть заметно улыбнулся.

— Это был старый шарф.

— Врёте.

— Немного.

— Тогда тем более. Скажите сумму.

Он посмотрел на меня с каким-то странным выражением. Как будто оценивал не внешний вид, не настроение, а степень упрямства.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда с вас кофе.

Я моргнула.

— Что?

— Когда-нибудь. Взамен шарфа.

Внутри меня всё как-то очень неуместно качнулось. Не сильно. Но ощутимо. Как качаются тонкие ветки под снегом — вроде тихо, а ты всё равно видишь движение. Нина за моей спиной, кажется, прекратила существовать как человек и перешла в режим восторженного пара.

— Это, — выдохнула она мне в ухо, — я сейчас была свидетелем знакомства века?

— Нет, — отрезала я.

— Да, — тихо сказала Вика.

Предатели.

Все.

Даже дети.

Максим ждал ответа спокойно. Без нажима. Без самодовольства. Просто как взрослый человек, который предложил кофе и не собирается умереть, если ему откажут. И, наверное, именно это было самым опасным. После Артёма, после его вежливой подлости и вечной внутренней бухгалтерии чужих чувств, такая нормальная мужская простота действовала на меня как слишком резкий свет.

— Я подумаю, — сказала я.

Господи. Я действительно это сказала. Максим кивнул.

— Тогда до встречи, Алина Сергеевна.

— Просто Алина.

— Тогда до встречи, Алина.

И мне бы уйти сразу. Красиво. С достоинством. Не оборачиваться. Не думать. Но, конечно, я всё испортила, потому что именно в этот момент Гусь решил, что уже достаточно восстановился морально, рванулся к дверям и выдернул поводок у Егора.

Сын заорал.

Нина выругалась.

Администратор вскрикнула.

Я едва не полетела на стойку.

Рэм в машине, наверное, тоже что-то почувствовал на расстоянии и мысленно осудил.

Максим перехватил поводок в полёте. Вот просто взял — и поймал. Как если бы всю жизнь только и делал, что спасал женщин от их импульсивных собак и, возможно, импульсивных решений.

— Всё, герой, — спокойно сказал он Гусю. — На сегодня лимит твоего обаяния исчерпан.

Гусь, к моему полному предательскому ужасу, сел. Сразу. Без споров. Без театра. Просто сел и посмотрел на Максима с тем выражением восторженной покорности, с каким некоторые женщины в плохих романах смотрят на миллионеров с яхтами.

— Ну всё, — сказала Нина. — Даже пёс влюбился. Нам конец.

— Мы уходим, — мрачно сказала я, забирая поводок.

— Это я уже слышал, — невозмутимо ответил Максим.

Я посмотрела на него. Он — на меня. И это снова длилось чуть дольше, чем положено между почти незнакомыми людьми в ветеринарной клинике посреди вечера.

У него были очень живые глаза.

Не липкие.

Не оценивающие.

Не самодовольные.

Живые — в смысле по-настоящему здесь.

Не знаю, когда я в последний раз видела мужчину, который находится в моменте, а не просчитывает, как красивее выглядеть.

— До свидания, — сказала я.

— С вашим псом это всегда звучит как обещание, — заметил он.

И Нина за моей спиной опять издала тот сиплый звук, который у неё означал крайнюю степень женского одобрения.

На улице было ещё холоднее. Снег усилился, крупные хлопья липли к ресницам, к волосам, к шапкам, и всё вокруг стало мягче, тише, белее. Город будто притушили, укрыли ватой, замедлили. Мы шли к машине, и у меня в груди жило странное ощущение. Не радость. Не интерес даже. Скорее, крошечное, едва заметное напоминание, что я всё ещё женщина, а не только мать, преданная любовница, хозяйка катастрофической собаки и человек, который умеет держать лицо.

Это ощущение было настолько неожиданным, что я почти разозлилась.

— Мам, — сказала Вика, когда мы уже уселись в машину. — Только не начинай.

— Что не начинать?

— Делать вид, что ничего не произошло.

— А что произошло?

— На тебя посмотрел красивый мужчина, и ты на секунду перестала быть трупом.

— Вика!

— Что? Это комплимент.

Нина, усаживаясь рядом со мной, театрально прижала руки к груди.

— Дети нынче не просто наблюдательные. Они как камеры с аналитикой.

— Я ничего не… — начала я.

— Ты всё, — перебила Нина. — И не спорь. У тебя даже ноздри стали живее.

— Это мороз.

— Это доктор.

— Это ветеринар.

— Неважно. Главное — рабочий.

Я завела машину. Руки на руле были холодные, но не дрожали. И это уже было достижение.

— Даже если предположить, что он мне понравился, — сказала я, выезжая с