Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

Я взяла ленту обеими руками.

На ней проступили имена.

Дарион Грант.

Таисса Орвен.

Не «вводит в род». Не «принимает под защиту». Не обычные слова, которые я помнила из записи Палаты.

Сначала была официальная строка:

«Дарион Грант принимает Таиссу Орвен в брачный союз перед родом и законом».

А рядом, ниже, шла вторая строка. Она была скрыта под тонким слоем золотой нити, который начал расходиться только сейчас, от тепла моих пальцев.

Я читала медленно, потому что каждое слово меняло вчерашний вечер, нашу свадьбу, годы брака и тот миг, когда Дарион сказал, что между нами больше нет клятвы.

«Я, Дарион Грант, даю Таиссе Орвен равный голос в своём доме, в своём роде и перед брачной книгой. Если мой род потребует её молчания, моя клятва будет стоять рядом с её голосом».

Под строкой была подпись.

Не печать Палаты.

Не запись писца.

Подпись Дариона.

Живая, сильная, уверенная. Такая, какой я знала его руку в первые годы нашего брака.

Я стояла на первом ярусе колокольни, держала ленту и не могла вдохнуть.

Потому что вчера он сказал, что между нами больше нет клятвы.

А здесь, в моих руках, лежала клятва, которая обещала мне право говорить даже против его рода.

Глава 4. Вторая клятва

Глава 4. Вторая клятва

Я держала ленту обеими руками и боялась моргнуть.

Не потому, что слова могли исчезнуть от моего движения. Нет, они уже проступили, ожили, стали такими ясными, что я больше не могла назвать их ошибкой света или обманом усталого взгляда. Я боялась другого: если моргну, мне придётся снова увидеть всё заново и поверить до конца.

«Я, Дарион Грант, даю Таиссе Орвен равный голос в своём доме, в своём роде и перед брачной книгой. Если мой род потребует её молчания, моя клятва будет стоять рядом с её голосом».

Эти слова были не просто красивым обещанием молодого мужа перед свадьбой. В них стоял закон, о котором мне никто не сказал. В них было право, которое у меня отняли ещё до того, как я успела понять, что оно существует. И подпись Дариона под ними выглядела такой уверенной, что сердце сжалось от бессильной злости.

Он знал свою руку. Он должен был помнить этот росчерк. Должен был помнить, как сам произнёс клятву, как весь зал притих, как Бран Рихтер нахмурился. Или хотя бы должен был задуматься, почему наша брачная печать сопротивляется вычёркиванию. Но вчера, перед родами, он стоял рядом с Кассарой Норт и говорил обо мне так, словно я была не женщиной, которой он когда-то дал голос, а неудачным пунктом родового договора.

Я провела пальцем по подписи.

Лента дрогнула.

Не от ветра. От моего прикосновения.

По золотой нити под именами прошла тонкая волна, и ниже подписи начал проступать новый ряд букв. Я наклонилась ближе. Сначала показались только отдельные линии, потом начало слова: «Сви…». Сердце ударило сильнее. Свидетель? Свидетельство? Свидетельствую?

— Оринт, — позвала я, не отрывая взгляда от ленты. — Здесь ещё что-то есть.

Старый хранитель подошёл ко мне не сразу. Его шаги по каменному полу первого яруса звучали размеренно, осторожно, как у человека, который всю жизнь ходил рядом с чужими тайнами и знал: резкое движение может разрушить больше, чем открыть.

Он поднял голубой фонарь.

Буквы вспыхнули чуть ярче, но тут же ушли под золотую нить, словно лента передумала говорить. На ткани остались только начало слова и несколько разрозненных знаков, похожих на обрывки печатей.

— Она не отдаёт продолжение, — сказал Оринт.

— Почему?

Мой голос прозвучал хрипло. После бессонной ночи, после холодной башни и всех слов, сказанных вчера в Палате, он уже не слушался так, как раньше. В доме Грантов я годами училась говорить ровно, без лишней дрожи, без того, чтобы родовые женщины могли потом шептаться о моей слабости. Сейчас колокольне, кажется, было всё равно, насколько достойно я произношу вопросы.

— Потому что это не вся клятва, — ответил Оринт. — Это её первая сторона.

Я подняла на него глаза.

— Первая?

— В равной клятве всегда есть две стороны. Та, которую даёт супруг, и та, которая объясняет, против чего эта клятва поставлена. Дарион Грант пообещал стоять рядом с вашим голосом, если род потребует вашего молчания. Но колокольня хочет знать не только обещание. Ей нужна ложь, которая была произнесена, когда это обещание попытались вычеркнуть.

Я снова посмотрела на ленту. Теперь слова Дариона казались не только защитой, но и дверью, за которой пряталось что-то ещё. Если его клятва должна была встать рядом с моим голосом, значит, кто-то должен был попытаться этот голос забрать. Не вчера. Раньше. Может быть, в тот самый день, когда Дарион начал говорить со мной через управляющих и перестал смотреть за обедом. Может быть, в день, когда в доме Грантов моё место у стола вдруг оказалось ниже, дальше, удобнее для чужого молчания.

— Какую ложь? — спросила я.

— Ту, на которой держалось вычёркивание. Колокольня не открывает всё только потому, что вам больно.

Я сжала ленту крепче, и тонкая ткань отозвалась теплом.

— Мне больно не только поэтому.

Оринт смотрел на меня без утешения. И хорошо. Если бы он сейчас сказал что-то мягкое, я могла бы не выдержать. Сочувствие иногда страшнее жестокости, потому что под ним легче сломаться.

— Я знаю, — произнёс он. — Но боль — плохой ключ. Она открывает слишком много дверей сразу.

Я медленно выдохнула и заставила пальцы ослабить хватку. Лента успокоилась, золотая нить вновь легла ровно, скрывая недочитанный ряд. Я видела только начало: «Сви…» — и больше ничего.

Свидетель.

Свидетельство.

Свидетельствую.

Три возможных слова, и каждое могло изменить смысл моего брака.

— Значит, я должна понять, что именно он солгал вчера, — сказала я. — Когда произнёс, что между нами больше нет клятвы?

— Это первая ложь, которую услышал колокол.

— Первая?

Оринт отвёл фонарь в сторону, и на стенах яруса зашевелились тени от лент.

— Звон редко просыпается от одной трещины. Обычно к тому моменту, когда колокол решается говорить, под клятвой уже давно пустота. Просто вчера кто-то сказал последнее слово достаточно громко.

Дарион.

Я вспомнила его руку у Брачной книги, его лицо, его голос. «Между нами больше нет клятвы». Он сказал это как человек, который ставит точку. Но колокольня услышала не точку, а ложь.

— Если Дарион сам